носильщик, хотя я видела, что он понятия не имеет. - Лежи, Степан.

Следующие носилки внесли раньше, чем мы закончили. На них лежал мальчишка лет шестнадцати. Он дышал часто, втягивая ямку над ключицами. Рубаха на груди была цела, но левая половина грудной клетки двигалась слабее.

За ним привели женщину с обожженными руками и мужчину, который шел сам, повторяя, что ничего не видит. Еще двоих положили возле стены. Приемная за несколько минут стала тесной.

Я увидела знакомую опасность: люди помогали тому, кто громче кричал. Молчаливого мужчину с пепельно-серыми губами оставили сидеть на скамье, хотя он едва держал голову. Женщину с поверхностными ожогами пытались уложить на единственный свободный стол.

- Всем остановиться! - сказала я.

Голос вышел хриплым, но приемная притихла.

- Ульяна Матвеевна, найдите цветную ткань. Красную, желтую и любую темную. Данила, идете со мной. Тех, кто может ходить, во двор под навес. Не домой. Сначала осмотр.

- А мой муж? - закричала женщина возле двери. - Его в цехе придавило!

- Если его принесут, мы поможем. Сейчас отойдите, чтобы носилки прошли.

Она хотела спорить, но носильщики уже вносили следующего.

У этого мужчины правая кисть выглядела как раздавленная перчатка. Кожа была разорвана, между кровью и окалиной белело что-то похожее на кость. Он оставался в сознании и удерживал поврежденную руку здоровой.

- Павел Громов, - выдохнул носильщик. - Литейщик.

- Отрежьте, - сказал Павел. - Чего смотреть? Отрежьте к черту.

- Сначала посмотрю.

- Я видел такие руки.

- А я их лечила.

Он поднял на меня глаза. В них не было надежды, только недоверие к человеку, который обещает лишнюю боль.

Я проверила пульс на запястье. Слабый, но был. Два пальца оставались теплыми. Кровотечение шло не струей, а несколькими темными потоками.

- Шину. Влажную чистую ткань поверх раны, не затягивать, - сказала я Даниле. - И ничего не отрезать без меня.

- Варвара Сергеевна, операционная заперта, - сказала Ульяна. - Ключ у доктора Лисицкого.

- Второго нет?

- У господина Корженевского.

Будто услышав фамилию, Герман появился в дверях. Теперь сюртук был разорван на плече, на правой щеке тянулась сажа. Он поддерживал хромающего мастера и одновременно отдавал распоряжения носильщикам.

- В малой столовой развернуть койки. Лошадей со двора убрать, освободить подъезд. К прокатному никого без Захара Нечаева не пускать. Где Лисицкий?

- В Нижнем, - ответила Ульяна.

Герман увидел меня возле Павла.

Лицо изменилось едва заметно. Не удивление. Скорее подтверждение худшего ожидания.

- Почему она не заперта?

- Потому что у Степана была повреждена бедренная артерия, - сказала я. - Ключ от операционной у вас?

- Отойдите от Громова.

- Нет.

Пристав шагнул ко мне, но Герман поднял руку.

- Эта женщина погубила человека после операции.

В приемной стало тихо. Павел посмотрел сначала на мужа, потом на меня.

- Вашего брата, - добавил Герман. - Когда я велел не подпускать вас к больным, это не было просьбой.

Я выпрямилась. Колени дрожали от слабости нового тела, в висках стучало. Можно было отойти. Отдать Павла фельдшеру, явно не встречавшему открытую раздробленную кисть. Позволить Герману сохранить последовательность собственной ненависти.

На других носилках Степан начал метаться. Жгут держал кровь, но пульс на шее становился нитевидным. У мальчика с поврежденной грудью синели губы. В коридоре кричали, требуя места для новых пострадавших.

- У вас трое, которым операция нужна сейчас, - сказала я. - Степан истечет кровью, если сосуд не перевязать. Мальчик задохнется, если в груди скапливается воздух. Громов лишится кисти, если оставить в ране окалину и ждать до завтра.

- Данила окажет помощь.

Фельдшер вздрогнул, но промолчал.

- Данила может держать зажим и давать эфир под наблюдением. Оперировать он не может. Ульяна это знает. Вы тоже поймете, если посмотрите ему в лицо.

Герман посмотрел. Данила не опустил глаз, хотя по лбу у него тек пот.

- Я попробую, Герман Алексеевич, - сказал он. - Только троих... не сумею.

Снаружи снова загудели голоса. Во двор внесли человека, накрытого с головой. За ним еще двоих живых.

Я протянула руку.

- Дайте ключ.

Герман не двигался.

- Если вы считаете меня убийцей, поставьте пристава у стола. Смотрите сами. Записывайте каждое движение. Но решайте сейчас.

- Вы торгуетесь чужими жизнями.

- Нет. Я сообщаю вам их состояние.

Степан застонал тише. Это было хуже крика.

Я показала на него.

- Пять минут. Может быть, меньше. У этого мальчика времени немногим больше. Вы хозяин завода и муж женщины, которой не верите. Ни то ни другое не делает вас хирургом.

Герман медленно вынул из кармана связку. На одном ключе висела белая костяная пластинка.

- Ульяна Матвеевна, подготовьте операционную, - сказал он.

Ключ лег мне в ладонь.

- Оперировать будете вы, Варвара Сергеевна. Под конвоем.

Глава 2. Три цвета

Ключ повернулся, но дверь операционной не открылась.

- Разбухла после мытья, - сказала Ульяна и навалилась плечом.

Дверь подалась с сухим треском. Внутри обнаружились высокий стол, два шкафа, умывальник с медным баком и окно, выходившее на двор. Помещение было тесным, зато чистым. На полках стояли стеклянные банки с ватой и нитями, в эмалированном тазу лежали инструменты. Часть я узнала сразу. Зажимы, зонды, пила, изогнутые иглы. Часть выглядела так, будто ее ковал человек, который слышал об анатомии от соседа.

- Когда здесь последний раз оперировали? - спросила я.

- Варвара Сергеевна, вы же сами...

Ульяна осеклась.

- Считайте, что я проверяю вас.

Она посмотрела внимательно, без прежнего испуга.

- Три недели назад. Грыжу у грузчика. Доктор Лисицкий велел после все вымыть щелоком, инструменты кипятили.

- Хорошо. Кипятите снова. Двадцать минут после закипания. Стол протереть спиртом, если он есть. Окно закрыть, дверь держать закрытой. Данила, эфиром пользовались?

Фельдшер сглотнул.

- Давал доктору. Сам не вел.

- Сегодня поведете. Ульяна будет считать пульс. Если дыхание изменится, говорите сразу. Не пытайтесь казаться опытнее, чем вы есть.

Я тоже не имела права казаться опытнее доступного времени. В моей прежней операционной за чистотой следили фильтры, одноразовые наборы и люди, которые знали свои роли. Здесь пар из котла был надежнее красивой банки с надписью, а одна грязная рука могла перечеркнуть все, что я сделаю.

Степана внесли первым. Жгут затягивал бедро уже больше четверти часа. Мужчина был в сознании, но отвечал с задержкой. Кожа на лбу стала холодной. Крови он