Я удалила нежизнеспособный палец и мелкие свободные осколки. Закрыть такую рану наглухо означало запереть внутри грязь. Мы промывали кипяченой водой, слабым действующим раствором из единственной проверенной бутылки, снова водой. Убирали окалину по крупинке.

Герман держал лампу. Он не отводил глаз, но несколько раз менял руку, когда уставало плечо.

- Ниже, - попросила я. - Тень идет на ладонь.

Свет сместился.

Средний палец реагировал. Безымянный тоже. Указательный был сомнительным, однако кожа еще сохраняла тепло. Я не стала удалять больше, чем требовалось сейчас.

Соединить раздробленные кости идеально было нечем. Тонкая проволока нашлась в хирургическом наборе, но состояние раны делало внутреннюю фиксацию лишним риском. Я сопоставила крупные фрагменты, наложила швы на доступные сухожилия и оставила дренажи. Кисть должна была лежать на шине, а не выглядеть красиво.

- Нить, - сказала я.

Данила взял катушку, которая лежала справа от таза.

Ульяна ударила его по запястью раньше, чем он подал.

- Эта со стола упала.

Фельдшер замер. Катушка действительно лежала слишком близко к краю. Я не видела, когда она оказалась на полу.

- Простите, - прошептал он.

- Новую нить. Руки снова вымыть, - сказала я.

- Я только пальцами...

- Снова.

Он сорвал перчаток у нас не было, мы работали чисто вымытыми руками, и бросился к умывальнику. Ульяна подала другую катушку.

- Я тоже не заметила, - сказала я ей.

- Потому и стоим двое.

Никакой речи о дисциплине не требовалось. Данила вернулся красный и сосредоточенный, больше не пытался двигаться быстрее, чем понимал.

На середине операции дыхание Павла стало редким. Данила сообщил не сразу. Я услышала паузу раньше его слов.

- Маску убрать. Подбородок вперед. Окно открыть на щель.

- Он проснется, - сказал фельдшер.

- Лучше проснется, чем перестанет дышать.

Ульяна проверяла пульс. Герман открыл окно, не выпуская лампу. Несколько мучительных секунд Павел не делал вдоха, затем грудь поднялась. Он закашлялся, попытался повернуть голову.

- Держите плечи, не руку, - приказала я.

Эфир вернули постепенно. Данила больше не отрывал взгляд от дыхания.

Операция длилась около трех часов. За это время за окном стемнело, двор опустел, а ламповое масло пришлось менять. Спина болела, близорукие глаза уставали, пальцы нового тела теряли точность. Я несколько раз останавливалась на полминуты, опуская руки. Быстрота хирурга измеряется не тем, сколько он способен не отдыхать, а тем, не становится ли усталость опаснее раны.

Последние швы наложили редко. Между ними оставались дренажи. Поверх легла чистая ткань, затем мягкая прокладка и деревянная шина от предплечья до кончиков пальцев.

- Пальцы не закрывать, - сказала я. - Цвет и тепло проверять каждый час. Если побелеют или посинеют, зовите. Повязку не мочить, не затягивать сверху. Температуру записывать.

Ульяна повторила все без подсказки.

Павла перенесли в отдельную комнату не потому, что он был важнее остальных, а чтобы грязная рана не соседствовала с лихорадящими. Дарья вернулась к мужу. Увидела, что кисть на месте, и опустилась на стул.

- Сколько отняли?

- Один палец.

Она закрыла лицо ладонями. Через секунду убрала их.

- Остальное останется?

- Будем смотреть каждый час. Первые дни решающие.

- А вы домой пойдете?

- Я живу здесь.

Дарья взглянула на Германа, стоявшего в коридоре. Кажется, только теперь связала врача и хозяина в супружескую пару.

- В газетах писали, вы брата его сгубили.

- Писали.

- А он вам лампу держал.

- Сегодня он хозяин лечебницы.

- А вы жена.

- Сегодня я врач Павла.

Дарья кивнула, будто такой ответ был ей понятнее семейных обстоятельств.

Герман проводил меня до умывальной. Я долго терла руки щеткой, хотя они уже были чисты. Под ногтями все равно мерещилась черная окалина.

- Вы спасли кисть? - спросил он.

- Я ее собрала. Спасена она будет, когда пройдет заражение и останется кровоток.

- Громову вы сказали то же самое.

- Ему важнее знать.

- Прежняя Варвара после операции всегда говорила, что все сделано как следует.

- Возможно, делала как следует.

- Вы ее защищаете?

Я вытерла руки.

- Я защищаю разницу между хорошей операцией и хорошим исходом. Вы смешали их после смерти Кирилла.

Он хотел ответить, но из палаты позвала Дарья. Павел пришел в сознание и пытался снять повязку.

Мы вошли вместе. Литейщик лежал с открытыми глазами, мокрый от пота.

- Руку жжет, - сказал он.

- Будет болеть. Морфий дадим по времени, не больше.

- Пальцы?

- Один пришлось убрать. Три пытаемся сохранить.

Он несколько секунд считал.

- Большой?

- На месте.

- Значит, кружку удержу.

- Не завтра.

- Все у вас не завтра.

Дарья поправила одеяло.

- Зато не на том свете.

Павел снова закрыл глаза. Я проверила открытые кончики пальцев. Два теплые, один прохладный. Цвет возвращался.

- Кирилл Алексеевич тоже руки смотрел, - пробормотал Павел.

Герман наклонился.

- Когда?

- До своей беды. Ходил по литейной, спрашивал, у кого крюк лопнул, у кого ось. Мы думали, хозяин экономию проверяет.

- Кирилл не отвечал за оснастку.

- Вот и мастер так сказал.

- Какой мастер?

Павел поморщился, выныривая из сонной боли.

- Не помню. Кирилл Алексеевич номера записывал. Все про одну плавку спрашивал. Три... семь... дальше не скажу.

Дарья попросила оставить его в покое, и была права. Мы вышли.

Герман остановился в коридоре.

- Номер плавки не имеет отношения к инфекции.

- К инфекции нет. К аварии, после которой Кирилл оказался на моем столе, может иметь.

- Его придавило вагонеткой.

- А Павла сегодня придавило крюком. Федота разорвало металлом. В вашей семье один человек уже искал связь между поломками.

Из палаты донесся голос Павла:

- Тридцать семь двенадцать! Вот номер. Кирилл дважды переспрашивал.

Герман медленно повторил:

- Тридцать семь двенадцать.

На этот раз он запомнил не имя погибшего, а число.

Глава 5. Нелюбимая жена

На третье утро Ульяна взяла меня за запястье и начала считать пульс.

- Что вы делаете?

- То же, что вы со всеми. Только спрашиваете потом.

Я сидела на табурете возле палаты Павла, дожидаясь, пока Данила принесет чистую воду. За две ночи мне удалось поспать часа четыре, причем один раз головой на сложенных ведомостях. Пульс был быстрым, ладони дрожали, а буквы в журнале расплывались даже через очки.

- Жива, - сказала я.

- Пока. Ваша очередь лежать.

- У Степана давление падает.

- У