Присев за стол, сразу пояснил:

— No. I speak English.

— Okey.

Он взял бутылку и хотел налить мне в хрустальную рюмку, но я остановил его руку:

— Извините меня. Но я не пью водку.

Совершенно не ожидал, что у Рида вытянется лицо, глаза округлятся, брови подскочат вверх.

— Вы не пьёте водку? Вам не позволяет религия?

— При чем тут религия? Я — атеист. Я не пью крепкий алкоголь. Забыл вас предупредить.

— Это странно. Я в первый раз увидел русского, который не пьёт водку. А что вы пьёте?

— Кофе, чай, сок. Ну может быть пиво. Немецкое или чешское — очень хорошее.

— Я не люблю и не понимаю пиво, — скривился Рид. — Мне кажется, оно всё на один вкус. Ну хорошо. Сейчас принесут пиво.

Он сделал призывный жест, что-то сказал подскочившему официанту. Тот аккуратно снял со столика бутылку, хрустальные рюмки. Исчез, чтобы буквально через пару минут появиться с двумя бутылками пива и высокими бокалами. Аккуратно открыл, и выставил передо мной и Ридом.

Я налил себе в бокал, отпил. И приготовился ждать вопросов.

— Мне сказали, что вы приехали в Берлин, чтобы показать пьесу вашего театра.

— Да, я художественный руководитель и играю главную роль в «Трехгрошовой опере», мы выступали в театре Горького и один раз нас пригласили в «Берлинер Ансамбль», театр, который создал Брехт.

— К сожалению, я не видел ваш спектакль. Но мне говорили, что вы выступили с успехом. Когда я приеду в Москву, обязательно побываю на ваших спектаклях.

— Это вряд ли. Мы не профессиональная студия. Мы поставили этот спектакль в школе, с классом, где я классный руководитель. И школа наша не в Москве, а в подмосковном городе.

Рид вновь ошарашенно замер, взглянув недоверчиво на меня.

— Да? — он поднял одну бровь. — Это очень интересно. Вы — школьный преподаватель?

— Учитель физики и астрономии. Вот мы решили поставить эту пьесу.

— Почему именно эту?

— Наше руководство решило отметить юбилей Брехта, мы выбрали эту пьесу совершенно случайно.

Объяснять Риду о том, что мне нравится Фрэнк Синатра и его исполнение баллады Мэкки-ножа мне не хотелось.

Рид начал расспрашивать меня о жизни в Союзе, и я мучительно соображал, что ему ответить. Поскольку знал, насколько наше руководство окружает невероятной заботой этого певца, когда он приезжает в Москву. Он живёт в лучших отелях, его возят на экскурсии, и естественно, старательно избегают показа недостатков.

— Я хотел купить в Москве квартиру. Даже обращался к Галине, дочери вашего руководителя Брежнева. Но она сказала, что это не в ее компетенции.

— В Союзе нельзя купить квартиру. Государство выдаёт гражданам их бесплатно.

— Как бесплатно? Совсем?

— Государство компенсирует стоимость строительства из бюджета. Граждане могут оплатить квартиру через кооперативное товарищество. А в ГДР вы купили дом?

— Нет, я его арендую. Но это дёшево.

Хотел добавить, что и жизнь здесь не в пример лучше и удобнее, чем в Союзе. Впрочем, в Москве Рид, скорее всего, жил бы не хуже. Почему на самом деле ему не дали жить в Союзе, я всё-таки не смог понять.

Украдкой я изучал моего собеседника, и не мог отделаться от мысли, что вижу перед собой человека, которому осталось жить всего восемь лет. И его смерть станет загадкой: то ли самоубийство, то ли его уберёт Штази, когда поймёт, что Рид разочаровался в социализме. Он выглядел постаревшим, вокруг глаз, ярких и голубых, образовалась глубокая сетка морщин. Волосы, постриженные каре, тёмного цвета, скорее всего закрашивалась седина. Но по-прежнему в прекрасной форме, несмотря на возраст.

— Скажите, Олег, — вопрос Рида вырвал меня из размышлений. — Что вы думаете о здоровье вашего руководителя?

— Вы имеете в виду Брежнева? А что?

Рид кивнул, изучающе взглянул на меня.

— Говорят, он тяжело болен. Это верно?

— Я — не врач, ничего сказать не могу, — я решил уклониться от ответа, который, естественно, знал. — Но он пожилой человек, у старых людей всегда есть какие-то болячки. Сейчас в Политбюро все такие люди.

— Неужели других нет? На замену?

— Почему нет? Конечно, есть, господин Рид.

Я мог бы рассказать Дину Риду о том, как через три года умрёт тяжело больной Брежнев, за ним Андропов, Черненко. А относительно молодой, энергичный новый лидер — Горбачёв добьёт страну, Советский союз перестанет существовать, а вместе с ним и Варшавский договор.

Но я с какой-то даже досадой ощущал, что попадаю под обаяние сидящего передо мной человека. Он был очень искренним, убеждённым в своих словах. Но что на самом деле он смог сделать? По сути — ничего. Не смог предотвратить развал Союза, уничтожение Варшавского договора. В его родной стране о нем забыли, его деятельность мало кого волновала. И тут я чётко осознал, почему наша интеллигенция, и в том числе Владимир Высоцкий так плохо относились к нему.

Вот этот американец сидит передо мной — в роскошном костюме, чисто выбрит, с прекрасной причёской, которую ему обеспечили лучшие парикмахеры. Дорогие часы-скелетон на позолоченном браслете. Получает за свои концерт щедрый гонорар в валюте и марках ГДР. В Союзе выпустят аж шесть его лонг-плей альбомов. Amiga — ещё больше — семь. Да, Рид искренне хотел помочь, сделать что-то для мира, для простых людей. Но жил он, как барин, без проблем, окружённый поклонницами, менял жен, как перчатки.

— Олег, почему вы так осторожно говорите со мной? Срезаете углы? Я ведь не агент спецслужб. Я большой поклонник вашей страны. Вы коммунист?

— Нет. Я только кандидат в члены коммунистической партии. Прохожу испытательный срок.

— Вы разделяете коммунистические идеалы?

— Разумеется. Как же по-другому может быть? Естественно, я разделяю идеалы моей страны.

— Но некоторые вступают в коммунистическую партию ради привилегий, ради того, чтобы жить лучше, чем простые люди.

Эти слова Дина огорошили настолько, что какое-то время я даже не представлял, что сказать. Был уверен, что Рид просто не знает о том, что наши партийные бонзы имеют элитное жилье, спецмагазины, закрытые рестораны, санатории, 4-ое управление медицины. Откуда американский артист мог об этом узнать?

— Ничего подобного, господин Рид, — наконец, нашёлся я. — Это клевета западных спецслужб. Их выдумки, чтобы опорочить советский строй.

Его лицо приобрело расстроенное выражение, стал похож на обиженного ребёнка, телячий взгляд,