Поликарпов легонько тронул меня за плечо:

— Я смотрю, вы уже нашли общий язык. Переодевайтесь, Алексей Васильевич. Мы пока полетный лист оформим.

Разумеется, сначала я поднялся к Тамаре Тимофеевне и получил от нее одобрение. Только потом спустился в раздевалку и натянул летный комбинезон. К этому времени «семерку» выкатили из ангара. Я забрался в кабину и приступил к запуску.

— Ну-с, посмотрим, какого ты полета птица, — сказал я машине, убедившись, что меня никто не слышит. — В прошлый раз ты меня испытывала, теперь настал твой черед!

Я порулил к взлетной полосе. Мне пришлось подождать несколько минут, пока приземлится двухмоторный пассажирский самолет ПС-84 — лицензионная копия «Дугласа». Все-таки для массового производства выбрали вместительную, грузоподъемную, но медленную «Дакоту», а не скоростную «Сталь-7». Печально.

Мне дали разрешение на взлет. Это самая опасная часть полета — двигатели машины работают на пределе. Только посадка может быть сложнее, но не всегда и не для меня.

Я дал полный газ. Самолет разогнался до рекомендованной руководством скорости. Краем глаза я увидел Чкалова рядом с полосой — он грустно наблюдал за «семеркой». Великому летчику так и не дали полетать на реактивной машине. Он из пилота превратился в символ, в пример для других. Пропаганде от этого, конечно, хорошо, но вот самому Чкалову, думаю, не очень. Ему хотелось летать, а не выступать перед коллективами рабочих. Но хватит грустных мыслей! Теперь нужно думать только о полете, о задании.

Колеса оторвались от земли. Я убрал шасси, закрылки и взял курс на уже знакомый полигон в Красноармейске.

И на этот раз бомбы не легли точно в цель. Серые цементные облачка снова вспухли в стороне от круга, правда, на этот раз они были заметно ближе к центру, чем раньше. Я запомнил расположение попаданий и взял обратный курс.

Когда я уже был над аэродромом, у меня зачесались руки. Я плюнул на все и начал выписывать фигуры пилотажа прямо над полосой. Земля и небо слились для меня воедино. Полоса то вставала вертикально прямо перед моим лицом, то проваливалась далеко вниз. Противоперегрузочный костюм надулся и стиснул меня в объятиях, не дав потерять сознание от моих выкрутасов.

— Будь моей дорогой девочкой, — сквозь зубы сказал я машине, памятуя, что у американцев самолеты и корабли женского рода, — Всегда хотел чего-то намного большего, чем интрижка на ночь. Вернее, на один полет.

Откуда я взял эти слова? Не помню точно. Кажется, из какой-то песни на английском языке.

«Семерка» не подвела — крутилась и вертелась, точно шмель в интермедии Римского-Корсакова. Наверное, это плохое сравнение. Но другого я подобрать не могу, уж извините.

Сбоку от топливомера загорелась лампа: осталось мало горючего. Только аварийный запас. Раздался печальный, низкий звуковой сигнал. Я выключил его и повел самолет на посадку.

Я зарулил к ангару. Оказалось, за мной следило все КБ. Но куда делся Поликарпов? Это надо бы выяснить.

Фернандо приветствовал меня, подняв вверх большой палец.

— Ну ты даешь! — воскликнул он, едва я открыл кабину. — Никогда бы не подумал, что наш аппарат способен на такое.

— Где шеф?

— Ушел к себе в кабинет. По нему не поймешь, доволен он или зол. Не сказал ни слова.

— Тогда я к нему сдаваться. Будь что будет!

Я думал, Поликарпов встретит меня холодно, с презрением и прогонит прочь с глаз долой. Но он отнесся к моему самовольству довольно благодушно. Когда я, зачем-то волоча за собой парашют, ввалился в кабинет, главный приказал мне сесть.

— И что вы выяснили нового этим, Алексей Васильевич? Не просто так вы там кувыркались.

— «Семерка», как это ни странно, заметно маневреннее «десятки» вопреки написанному в руководстве. С учетом неполной заправки, конечно. Время виража на целых девять секунд меньше.

Поликарпов записал мои слова в блокнот.

— Развесовка и элероны…

— Какие приказания будут?

— Возвращайтесь к Борину. Сегодня вы целиком в его распоряжении. Только ждать больше не заставляй. Он как на иголках — места себе не находит. Идите, Алексей Васильевич. Не то Борин с ума сойдет.

Я вернулся в цех. К «семерке» подвесили новые цементные бомбы. Борин чуть не силой запихал меня в кабину:

— Лети, Алексей, да побыстрее возвращайся. И без фокусов.

— Каждый раз так перед вылетом прицел перенастраивать придется? — поинтересовался я без задней мысли.

— Ты за кого меня держишь⁈ — неожиданно взорвался Борин. — Конечно, нет! Это экспериментальный вариант. Для серийного прибора мы составим таблицы. Многое автоматизируем. В общем, у меня своя кухня, у тебя — своя. Ты — летаешь, я, рожденный ползать, обеспечиваю тебя работой. Не заставляй всех ждать, гони.

Я снова поднялся в воздух. Снова результат не понравился мне, зато Борина привел в восторг.

— Вот это здорово! — выкрикнул он, что-то подкручивая в прицеле. — Я такого не ожидал.

— От меня или от прицела?

— От тебя тоже. Давай еще раз. Целься точно по маркерам, не обращай внимания на отклонения. Это важно.

На этот раз бомбы неожиданно для меня легли точно в круг, совсем близко к перекрестию в центре. Но Борин почему-то остался недоволен. Мне пришлось подняться в воздух еще два раза. Наконец боеприпасов не осталось. Сбрасывать стало нечего.

— Завтра продолжим, — самоуверенно заявил Борин. — Нужно кое-что уточнить.

— Заодно соорудим там неплохую цементную площадку, — съехидничал я. — Столько бетона уже высыпали. После первого же дождя…

Но Борин, не прощаясь, схватил несколько исписанных цифрами листов бумаги и показал мне спину. Наверное, дома у него стоит новейший клавишный арифмометр — из тех, что могут делить и умножать. А то и несколько счетных машин. На все случаи жизни.

Мой рабочий день закончился. Я поехал домой и уже, что называется, на подходе, увидел в окнах свет. Это могла быть Зинаида или…

— Полина! — воскликнул я с порога. — Вернулась, чума? Вылет отменили?

— Меня сняли с рейсов. Назначили ведущим летчиком-испытателем новейшего бомбардировщика Бартини ДБ-240, — летчица говорила с жаром в голосе. — «Сталь-7» принята к мелкосерийному производству как скоростной курьерский самолет. В пару к американскому «Дугласу». Ты знаешь об этом?

— Рад и все такое. А еще что есть мне сказать?

Я не смог удержаться и обнял Полину, прижав к себе. Она положила голову мне на плечо. От нее пахло авиационным бензином и машинным маслом.