Он спустился с крыльца на траву и неловко встал рядом с ней, пока она снимала одежду с веревки и бросала ее в плетеную корзину.

– Я пытался позвонить. Получил сообщение о том, что телефон отключен. Поэтому заехал, – сказал он.

– У нас проблемы с телефонной линией, – солгала Дженни.

Она не сказала ему, что нам отключили телефон, потому что мы забыли оплатить счет, а подключать его заново было слишком дорого.

– Зачем ты хотел мне позвонить?

Дженни бросила в корзину простыню.

– Я подумал, может, ты захочешь поесть пиццу.

– Когда?

– Сейчас?

– Конечно. – Дженни сняла оставшееся белье и понесла корзину под мышкой. – Я буду готова через десять минут.

Мальчик вышел на улицу и прислонился к капоту своей машины, барабаня пальцами по металлу, пока Дженни не появилась в облаке жимолости. Эти духи мы подарили ей на шестнадцатый день рождения. Она была одета в джинсы и абрикосовую блузку без рукавов.

Я уже много недель не видела ее такой красивой. Она светилась от счастья. Ее длинные волосы свободно спадали на спину. На губах была розовая помада, а в ушах серьги с маленькими голубыми кристаллами. Мальчик открыл для нее дверцу машины, прежде чем сесть за руль. Я подумала, что маме, которая спала в своей комнате, понравился бы этот мальчик, если бы она увидела, как он обращается с Дженни.

Я уснула перед телевизором и проснулась с пересохшим ртом и мутной головой от звука подъезжающей машины. Я легла обратно на диван и притворилась спящей, когда скрипнула сетчатая дверь, и вошла Дженни. Через мгновение я услышала, как машина уехала.

Лежа неподвижно, как бревно, я наблюдала за Дженни полуприкрытыми глазами. Ее волосы спутались, и в них застряли сосновые иголки. Взволнованный румянец, который я видела, когда она уходила, исчез. Она казалась оцепеневшей и грустной. Она бросила ключи от дома на стол в прихожей и рухнула в кресло, спрятав лицо в ладони. Я думала, что она устала, пока не увидела, как ее плечи содрогнулись, когда она проглотила рыдания.

Дженни ни слова не сказала мне о том, что такого произошло на свидании, чтобы заставить ее плакать. Что же до мальчика, он больше не появлялся.

На следующий день Дженни поехала в город и, вернувшись домой, сообщила нам, что ее наняли расставлять товары на полки в супермаркете, где раньше работала мама.

После этого она почти не бывала дома. Каждый день она рано уходила на работу и возвращалась в сумерках. Пока Дженни не было, я торчала дома. Разочарованная и скучающая.

Мама нашла старый надувной бассейн, надула его и наполнила водой. Я проводила дни, валяясь в этом бассейне, наблюдая, как клочья облаков плывут по чистому голубому полуденному небу, словно обломки после кораблекрушения. Мама лежала на шезлонге и нанизывала бусины на нейлоновые нити. У нее была идея делать ожерелья из бисера и продавать их на воскресном рынке. Она сказала, что это принесет нам доход. Она сможет нанизывать бусины, даже когда будет чувствовать себя больной и прикованной к постели. Она сказала, что мы с Дженни могли бы заниматься продажей.

Иногда я сидела на ступеньках крыльца и с тоской смотрела на море. Однажды днем мама увидела меня и сказала, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы отвезти меня на пляж.

Мы приехали ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, и вокруг не было никого, кроме серферов у мыса. Я барахталась в пене у края воды, пока мама плавала на спине, надев на голову соломенную шляпу. Когда мне стало скучно, я плюхнулась на полотенце и стала рисовать на песке краем сломанной ракушки.

– Как твоя сестра?

Я подняла глаза и увидела водителя пикапа и его друга Бобби, чьи глаза казались серее обычного. Водитель бросил сигарету на песок, не потрудившись потушить ее. Бобби ногой сгреб песок на окурок, как будто убирать беспорядок было его работой.

– Я спросил, как твоя сестра, – повторил водитель.

– Хорошо, – ответила я.

– Что-то ее не видно, – продолжил он.

– Она не ходит на пляж.

– Почему?

– Она работает.

– Где она работает?

Я почувствовала, что он спрашивает не просто так.

– Не знаю, – соврала я, ругая себя за то, что проболталась о работе.

Мама в море перестала плавать и наблюдала за нами.

Водитель уставился на меня и маму, а затем ушел. Бобби кинул мне жвачку и бросился следом за другом. Позже я видела их с группой мальчиков на мысе. Они сидели на камнях и пили из бутылок, спрятанных в бумажные пакеты.

После пляжа мы заехали на заправку на Олд-Милл-роуд, чтобы мама купила мне мороженое в качестве угощения. Рик стоял за стойкой.

На этот раз он был мил, как пирожок. Сказал мне, что знает мою маму с тех пор, как она была ему по колено. Только когда мы ждали своей очереди у старого моста, мама спросила у меня, чего хотели эти мальчики.

– Ничего, – сказала я, слизывая с палочки остатки мороженого.

– Они точно тебе что-то сказали.

Я пожала плечами.

– Я знаю этих мальчиков, – сказала мама. – Я знала и кое-кого из их отцов. От них одни проблемы. Тот, который дал тебе жвачку, ходит за своими друзьями, словно тень. Я думаю, он сделает все, что они скажут, чтобы заслужить хорошее отношение. Он единственный, чей папа не имеет веса в этом городе. Единственный, кому нужно что-то доказывать. Это делает его самым опасным из всех.

34. Рэйчел

Из доктора Катрины Лоуренс вышла ужасная свидетельница, думала Рэйчел, глядя на скривившихся присяжных, когда тонкий фальцет психотерапевта Келли прозвучал из колонок так пронзительно, что художница, сидевшая рядом с Рэйчел, поморщилась во время работы. В ее альбоме появился грубый набросок высокой женщины с длинными прямыми волосами в плотно застегнутом бордовом пиджаке.

Вместо клятвы на Библии доктор Лоуренс произнесла присягу, которой пользовались атеисты. Это было ошибкой. Если бы суд проходил в большом городе, это не имело бы значения, но Неаполис был консервативным южным городком, в котором преобладали христиане. Это с самого начала вызвало недовольство присяжных. Рэйчел подозревала, что Митч Элкинс сделал все возможное, чтобы донести этот факт до доктора Лоуренс, которая казалась на удивление тупой для человека, зарабатывающего на жизнь изучением человеческой психики.

Элкинс видел, что его свидетельница раздражает присяжных с того момента, как он спросил ее о полномочиях. Но ему нужны были ее показания. В конце концов, она была психотерапевтом Келли Мур. При этом он не мог