Ночное плавание - Меган Голдин

Меган Голдин

Ночное плавание

Оформление обложки Александра Воробьева.

Печатается с разрешения литературных агентств The Gernert Company и Andrew Nurnberg.

Copyright

© ООО «Издательство АСТ» 2026

* * *

Бернарду и Сюзанне

Жалость, да и только, что случилось это с ней, а не с кем другим[1].

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томас Гарди

1. Ханна

Смерть Дженни убила мою маму. Убила так же верно, как выстрел в грудь из дробовика двенадцатого калибра. Врач сказал, что это был рак. Но я видела, как воля к жизни покинула ее в тот самый миг, когда в нашу дверь постучал полицейский.

– Что-то с Дженни, да? – прохрипела мама, вцепившись в отворот своего выцветшего халата.

– Мэм, я не знаю, как еще сказать вам, кроме как напрямую.

Полицейский говорил тем же низким печальным голосом, каким несколько мгновений назад, когда мы подъехали, велел мне подождать в патрульной машине, огни которой раскрасили наш дом синими и красными полосами.

Не послушавшись, я выскользнула с заднего сиденья и рванула к маме, которая включила верхний свет и шагнула на крыльцо, заторможенная со сна, из которого ее вырвали поздно ночью. Я обнимала ее усохшую талию, пока полицейский сообщал о случившемся. Мамино тело сотрясалось от каждого слова.

Когда он закончил, его челюсти под светлой щетиной были крепко сжаты, а в светлых глазах стояли слезы. Полицейский был молод. Явно раньше не сталкивался с трагедиями. Он утер уголки своих блестящих глаз и тяжело сглотнул.

– С-соболезную вашему горю, мэм, – пробормотал он, когда больше нечего было сказать.

Необратимость этих слов будет отдаваться эхом все последующие годы.

Но в тот миг, пока дежурные фразы все еще висели в воздухе, мы стояли на крыльце, смотрели друг на друга, не зная, что делать, и раздумывая над этикетом смерти.

Я крепче обняла своими маленькими детскими ручками маму, которая, не видя ничего вокруг, вернулась в дом. Придавленная горем. Я шла рядом. Сцепив руки вокруг нее. Прижавшись лицом к ее впалому животу. Я не собиралась отпускать. Я была уверена, что она держится на ногах только благодаря мне.

Мама рухнула на комковатую подушку кресла. Спрятала лицо в костистых ладонях, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Я похромала на кухню и налила ей стакан лимонада. Это все, что я смогла придумать. В нашей семье лимонад был панацеей от любых жизненных невзгод. Мамины зубы стучали о стекло, когда она поднесла стакан к губам. Она сделала глоток и, поставив покачивающийся стакан на потертую обивку кресла, обняла себя руками.

Я подхватила стакан до того, как он упал, и поковыляла на кухню. На полпути я поняла, что полицейский до сих пор стоит в дверях. Он смотрел на пол. Я проследила за его взглядом. По линолеуму тянулась цепочка кровавых отпечатков моих маленьких ступней.

Он выжидающе посмотрел на меня. Пора было ехать в больницу, на что я согласилась, когда умоляла его сначала отвезти меня домой, чтобы быть с мамой, когда она узнает про Дженни. Я непокорно уставилась на него. Я не собиралась оставлять маму одну. Даже ради медицинской обработки порезов на моих ступнях. Полицейский собирался было настаивать, когда в автомобильной рации раздалось неразборчивое сообщение. Он сел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и сказал, что как можно скорее пришлет к нам домой медсестру позаботиться о моих ранах. Сквозь сетчатую дверь я смотрела, как он уезжает. Вой его полицейской сирены слышался еще долго после того, как машина исчезла в темноте.

Медсестра пришла на следующее утро. Она была в больничной форме и несла огромную медицинскую сумку. Она извинилась за задержку, сказав, что вчера ночью неотложка была переполнена и ко мне никто не мог приехать. Она заштопала меня черными нитками и плотно забинтовала мои ступни, перед уходом предупредив меня не ходить, потому что швы разойдутся. Она была права. Они разошлись.

Дженни умерла, когда ей едва исполнилось шестнадцать. Мне оставалось пять недель до десяти лет. Достаточно большая, чтобы знать, что моя жизнь никогда не будет прежней. Но слишком маленькая, чтобы понимать, почему.

Я никогда не рассказывала маме, что обнимала холодное тело Дженни, пока полицейские не окружили нас, словно ястребы, и не оттащили меня. Я никогда не рассказывала ей ничего о той ночи. А даже если бы и рассказала, сомневаюсь, что она услышала бы. Ее разум был в другом месте.

Похороны прошли скромно. Мы с мамой, местный пастор и несколько маминых бывших коллег, которые пришли в своей кассирской униформе во время обеденного перерыва. По крайней мере их я запомнила. Может, был кто-то еще. Не помню. Я была очень маленькой.

Единственное, что я хорошо помню, – это простой гроб Дженни, стоявший на траве рядом со свежевырытой могилой. Я сняла свой вязаный свитер и положила его на полированную крышку.

– Дженни он пригодится, – сказала я маме. – Под землей будет холодно.

Мы обе знали, как сильно Дженни ненавидела холод. Зимой, когда пронизывающие сквозняки прорывались сквозь щели в залатанных стенах нашего дома, Дженни умоляла маму переехать туда, где лето никогда не кончается.

Через несколько дней после похорон Дженни к нам пришел сотрудник полицейского участка в мятом габардиновом костюме. Он достал из пиджака блокнот и спросил, знаю ли я, что произошло в ночь, когда умерла Дженни.

Я опустила глаза, рассматривая каждую нитку, вылезшую из запачканных бинтов на моих ступнях. Задав все положенные вопросы и не получив ответов, мужчина с явным облегчением убрал пустой блокнот в карман пиджака и направился к своей машине.

Я смотрела ему вслед и ненавидела себя за упрямое молчание. Иногда, когда меня одолевает чувство вины, я напоминаю себе, что ни в чем не виновата. Он не задал верных вопросов, а я не знала, как объяснить то, чего не понимала в силу возраста.

Этот год юбилейный. Двадцать пять лет со смерти Дженни. Четверть века, а ничего не изменилось. Ее смерть так же свежа, как в день, когда мы ее похоронили. Единственная разница в том, что я больше не буду молчать.

2. Рэйчел

Одинокий штрих белого облака портил в остальном идеальное голубое небо. Рэйчел Кролл вела свой серебристый кроссовер