– Да, таким образом у них бы получилось гладко. Мы бы посадили Трента за решетку и с облегчением вздохнули, в полном убеждении, что теперь все отлично.

Дики попытался с помощью свернутого журнала получать отпечатки на своей ладони. При этом разглядывал красные круги на коже столь же внимательно, сколь гадалки рассматривают ладони богатых клиентов.

– Для того чтобы поступать так, может существовать только одна причина, – сказал Дики. Он поднял взгляд от своей ладони и посмотрел в мое бесстрастное лицо. – Тогда им придется найти у нас сотрудника такого же ранга, как Трент… Того, кто мог бы поставлять им сведения не менее важные, чем они получали от Трента.

– Им нужен человек более подходящий, – сказал я. – Более подходящий.

– Почему?

– Московский Центр всегда стремится к тому, чтобы их люди возвращались домой. Они будут тратить деньги, арестовывать каких-нибудь несчастных туристов, чтобы использовать их в качестве заложников. Они могут даже выпустить из тюрьмы какого-нибудь агента, чтобы обменять на своего. Но они прилагают все усилия к тому, чтобы их люди возвращались.

– Я могу назвать несколько человек, которые не пожелали бы ехать «домой», – сказал Дики.

– Это ничего не меняет, – возразил я. – Московский Центр всегда играет на том, что все они смогут безопасно вернуться в Россию… Их ждут ордена, чины, благодарности, квартиры и мифический ореол героизма, который любят создавать в Москве.

– Но ведь даже нет намека, что они попытаются переправить Трента к себе.

– И это-то как раз не в его пользу, – заметил я. – Если они позволят Тренту сойти с крючка, на то у них должна быть веская причина. У них может оказаться тогда единственный довод, а именно: попытка внедрить или обезопасить другого агента, более высокого класса.

– Но, может быть, русские все же не знают, что мы разоблачили Трента…

– А может быть, Трент не хочет ехать в Москву? Да, каждый вариант может иметь основания, я думал об этом. Но мне кажется, что Трента намеренно приносят в жертву. И это очень странно.

– Ну, а второй, – сказал Дики. – Второй агент, который, возможно, уже есть у Москвы… Ты хочешь сказать, что он кто-то из нашего руководства? Так?

– Взвесь результаты, Дики. Уже много лет мы не имели хорошего двойного агента и не заполучили ни одного у них. Это свидетельствует только об одном: на нашей стороне кто-то торпедирует все, что мы делаем, – сказал я. – У нас прошел нескончаемый ряд досадных провалов. В том числе в отношении проектов, к коим Трент не имел доступа.

– Мы оба знаем, что наши результаты – незначительны, – заметил Дики. – Если бы у нас на них работал человек на высоком посту, они тогда вели бы себя осторожнее. К примеру, не реагировали бы на все, о чем он им сообщал. Иначе все выглядело бы слишком очевидным. Они не дураки.

– Верно, – согласился я. – Значит, существует вероятность того, что Москва знает даже больше, чем можно предположить на основании имеющихся фактов.

– Ты думаешь, этим агентом могу быть я? – спросил Дики.

Он принялся нервно хлопать журналом по ладони.

– Ты не можешь им быть, – успокоил я его. – Возможно, вообще никого нет. Может, предательством даже не пахнет, а дело просто в некомпетентности.

– Но почему не я? – заерепенился Дики.

Он вознегодовал из-за того, что я сразу отверг его в качестве подозреваемого! Забавно.

– Если бы ты был агентом Москвы, то бы по-другому вел дела в офисе. Ты бы посадил секретаршу в передней комнате, а не рядом с собой. Здесь ты постоянно как бы под надзором. Ты бы постарался быть в курсе всех текущих дел, а сейчас не даешь себе труда в них разобраться. Ты не забывал бы секретные документы в копировальной машине, как это случалось трижды только в прошлом году. И ты наверняка умел бы лучше фотографировать. Ведь каждый год ты привозишь с отдыха ужасные снимки. Нет, Дики, ты не агент Москвы. Не годишься.

– И ты тоже, – огрызнулся Дики, – ибо прежде всего не стал бы распинаться, почему не подходит кто-то на эту роль. Так что давай договоримся вот о чем. Поедешь в Берлин и войдешь в контакт с сетью Брамса. Доклады будут устными и держаться в секрете. И давай, начиная с сегодняшнего дня, не разглашать ничего, что касается Трента, а также, что мы делаем, говорим или думаем о нем. Все строго между нами, тогда мы сможем успешно держать ситуацию под контролем.

– Ты хочешь сказать, что мы ничего не станем докладывать Брету?

– С ним я улажу. Буду говорить ему только то, что следует.

– Но ты не подозреваешь Брета?

Я тут же подумал о Фионе. Если у нее роман с Бретом, любая слежка за ним это выявит. Тогда может произойти нечто ужасное.

– Любой человек может быть агентом. Ты сам это сказал. Им может быть даже генеральный директор.

– Ну, не знаю, Дики. – Я развел руками.

Крайер вдруг разволновался.

– Понимаю, о чем ты думаешь. Это способ окольным путем лишить Брета части информации. Как бы для того, чтобы я занял его место.

– Нет, – сказал я, хотя подумал именно об этом.

– Давай договоримся, – предложил Дики. – Мы должны доверять друг другу. Что сделать, чтобы ты мне верил?

– Я хотел бы получить какой-нибудь письменный документ, Дики. Что-нибудь такое, что я мог бы предъявить, прежде чем получу срок.

– Значит, ты согласен на то, что я предлагаю?

– Да.

Теперь, когда Дики выразил словами то, чего я опасался, я почувствовал себя неуютно или, точнее, сильно испугался. Окажись среди нас агент Москвы, мы все подверглись бы опасности, а если бы его поймали, то это дискредитировало весь наш департамент и его скорее всего расформировали бы.

Дики кивнул.

– Ты прекрасно знаешь, что я прав. В высшем руководстве департамента скрывается агент КГБ.

Я не стал напоминать Крайеру о том, как именно он все затеял, сказав, что мой разговор с Бретом заставил задуматься над тем, куда я клоню. Пускай лучше Дики считает, что это с начала до конца его идея. Выпускникам Бэллиола льстит казаться творческими личностями.

Постучали. Вошел врач.

– Мистер Крайер, – почтительно обратился он к Дики, – сейчас пациент спит.

В викторианской обстановке дома сестры Крайера я ожидал увидеть эскулапа с баками на лице, в шляпе-цилиндре, а не молодого большеглазого парнишку с длинными волнистыми волосами до его твердого белого воротничка. В руках он держал потертый черный саквояж «гладстон», скорее всего наследие почтенного старого предшественника.

– Итак, доктор, каков диагноз? – спросил Дики.

Врач поставил саквояж на пол и начал надевать пальто.