колес. Чкалов показал мне большой палец и пошел на взлет. Колеса выбивали снежные облачка. Из выхлопных труб тянулся едва заметный дымок.

Истребитель оторвался от земли. Чкалов не убирал шасси, да он не мог бы этого сделать при всем желании: стойки законтрили на земле. Обычная практика для первого полета.

Чкалов набрал положенные шестьсот метров и описал круг над границей аэродрома — мотор было слышно даже со стоянки. Всё шло своим чередом. Без проблем и неприятностей. Казалось, можно выдохнуть.

Коккинаки, который кружил над аэродромом на У-2, покачал крыльями — вроде как Чкалов ему показал: всё в порядке.

Мы ждали, что истребитель вот-вот пойдет на посадку, но он неожиданно развернулся, поднялся на высоту не меньше километра и начал удаляться от аэродрома.

— Зачем? — простонал Томашевич, притопывая на месте то ли от мороза, то ли от волнения. — Кто просил? Вот разгильдяй! А еще депутат!

— Дисциплинированный летчик депутатом не станет, — ввернул я не к месту.

— Помолчи уж, Алексей! — Томашевич явно обозлился. — Тебя надо было вместо Чкалова отправить!

Ярко-красный самолет развернулся на обратный курс. Гул мотора стал нарастать и вдруг смолк совсем. И-180 резко пошел вниз и скрылся за покатыми крышами домов. Несмотря на лютый холод, все застыли неподвижно, словно превратившись в ледяные глыбы.

Несколько минут мы ждали: красный истребитель вот-вот появится над домами и приземлится — пусть и поперек полосы, пусть и снесет забор в конце пробега. Огромный опыт Чкалова чего-то да стоит. Но через несколько минут стало ясно: высоты все-таки не хватило. И-180 упал… нет, сел вынужденно. Лучше так.

В нас еще теплилась надежда, что выдающееся мастерство сохранило пусть не опытную машину, но самое главное: жизнь великого летчика. Увы, ожидание чуда оказалось тщетным.

Аэродромную «полуторку» никак не могли завести. Шофер отогревал двигатель паяльной лампой. Наконец он указал мне на «кривой стартер» — пусковую рукоятку, торчащую под решеткой радиатора. Я рванул ее раз, другой, третий. Мотор фыркнул, зачихал и наконец заработал. Рукоятку вырвало у меня из рук. Я едва успел отскочить — иначе мне сломало бы предплечье.

— Сильно, однако, — я хлопнул шофера по спине.

— А ты думал? Это тебе не ручки в кабине дергать, — отшутился водитель.

Томашевич взлетел в кабину. Техники запрыгнули в кузов. Я без приглашения заскочил вслед за ними. Никто меня не выгнал. Автомобиль взвыл и покатил по аэродрому, чуть подрагивая на стыках бетонных плит. Мороз уже никого не волновал.

На месте крушения нам открылась страшная, можно сказать, чудовищная картина. Нос истребителя смяло и разнесло в щепки от удара о кучу дров. Хвост вместе с кабиной отлетел в сторону, к двухэтажным домам. Ярко-красные, нарядные крылья выглядели нелепо и жутко на черно-белой картине, словно нарисованной карандашом. Жаль, но все это вовсе не нарисованное художником полотно.

Откуда-то появился старик в полушубке и шапке-ушанке.

— Летчика вашего увезли в Боткина. Побился сильно. Голова вся в крови — ужас. Не жилец он, помяни мое слово.

Томашевич, белый, точно снег вокруг, приказал нетвердым голосом. Нет, скорее, попросил:

— Вихорев. Алексей Васильевич… Возьми наш грузовик. Поезжай, пожалуйста, в больницу. Посмотри, как там Чкалов… А мы здесь пока разберемся.

Я вскочил в кабину «полуторки». Шофёр не глушил мотор. Мы рванули с места и, точно «скорая помощь» на вызов, помчались по Москве. Вот только нам пришлось быть похоронным катафалком.

Приехали мы уже когда над Москвой сгустились сумерки. Никто из нас в дороге не произнес ни единого слова. Только когда «полуторка» скрипнула у монументального трехэтажного здания — больницы имени Боткина, шофёр выкрикнул:

— Беги же! Не томи!

Я рванул сквозь массивные дубовые двери. Медсестра остановила меня.

— Куда? К кому?

— К Чкалову.

Все мои надежды разрушил доктор — седой, лысеющий мужчина средних лет. Он пересек коридор, подошел ко мне и торжественно, точно вестник старухи с косой, провозгласил:

— Чкалов Валерий Павлович скончался сегодня в шестнадцать часов сорок пять минут.

Жизнь великого летчика, настоящего гиганта авиации, трагически оборвалась. С этой печальной новостью я и поехал обратно к Томашевичу.

Когда «полуторка» остановилась, заместитель главного бросился мне навстречу.

— Всё. Конец. Умер Чкалов.

— И самолет разбит… — зачем-то заметил Томашевич.

Он, кажется, был не в себе. Да и мне хотелось рыдать. В голос.

— Да Бог с этим катафалком с крыльями! — я махнул рукой в сторону обломков истребителя. — Человек погиб. И какой!

— Конечно, Алексей Васильевич… Вы правы. Как всегда, правы. Поезжайте домой. Остальное завтра.

«Полуторка» отвезла меня на трамвайную остановку. Люди ехали домой с работы. Усталые, но довольные и счастливые лица в предвкушении новогоднего праздника. Никто из них еще не знал, что случилось. Печальная новость на первых полосах газет появится только на следующий день.

Мне на плечо легла чья-то рука.

— Эй, что такой смурной? — весело спросил подвыпивший парень в тулупе. — Новый год скоро! Улыбнись.

— Не до улыбок мне. Друг погиб. На самолете разбился.

— Вот как? Ну, извини. А как звали-то кореша?

— Валерий Павлович. Чкалов.

— Врешь, сволочь! Не стыдно?

Парень только что не схватил меня за грудки.

Трамвай зашипел и остановился — моя остановка. Я встал, посмотрел парню в глаза и сказал:

— Завтра сам все узнаешь. Читай газеты.

Оставив недоумевающего попутчика в одиночестве, я вышел на мороз и побрел к своему дому.

Пустая квартира, тем не менее, встретила меня теплом и уютом. Батареи были горячими. Паровое отопление — мировая вещь. Я пожарил яичницу, налил несладкого чая с шоколадом и уселся у окна. Все выглядело так же, как и утром: редкие прохожие кутались в пальто и полушубки, и чуть ли не бежали, стараясь как можно быстрее добраться до своих жилищ. Все выглядело, как утром, кроме одного: с нами уже не было Чкалова.

Глава 33

Минута молчания

Меня разбудил телефонный звонок. Я поднял трубку.

— Это Поликарпов. Здравствуйте, Алексей Васильевич. Приезжайте скорее на аэродром. В десять часов начнется совещание по поводу случившейся трагедии. Прислать машину?

— А… нет, доберусь. Времени полно. Спасибо. Здравствуйте, кстати. Жаль, сегодняшнее утро добрым не назовешь.

— Да уж. Одним словом, я вас жду. До встречи.

Я положил трубку и пошел одеваться. Позавтракать можно и в столовой на аэродроме.

Почему-то мне пришла в голову шальная мысль: надо бы купить мотоцикл — не зря