морем. Ниже опускаться не стоит — можно пропустить подводную лодку.

Странно, конечно. На поезде я тащился несколько часов. Пешком бы плелся не пойми сколько времени — не меньше недели, наверное. На реактивном истребителе мне хватило пятнадцати минут. Все зависит от скорости.

Так почему же советские люди должны часами трястись в вагонах, а не «прыгать» по бескрайним просторам Родины на самолетах? Надеюсь, это временно — пока не будут разработаны достаточно быстрые и вместительные машины, пока не создадут сеть аэродромов для их обслуживания. Все-таки сейчас авиация… нет, уже не делает первые шаги, но и до своей зрелости еще не добралась. Так, сопливый подросток пока что.

Я прошел по широкой дуге от Туапсе до Дедеркоя… кто придумал такое название? Оно смешило меня до чертиков.

— «Бурав», я — «десятка», нахожусь над Додыркоем. На борту порядок.

— Как ты сказал, «десятка»? — спросил Фернандо, оставшийся за диспетчера. — До дыр… что?

— Додыркой. Подводной лодки не вижу.

Почему-то здесь, возле Туапсе, горы не мешали радиосвязи.

Лодка исчезла. Только сторожевики дымили на горизонте, да на малом ходу плелся эсминец — низкий и стремительный. Он резко отличался от пузатых тральщиков с пушками. Словно гончая, эсминец в любую секунду был готов наброситься на добычу. Осталось только ее отыскать и передать координаты.

Я развернулся к северу, прошел Туапсе и взял курс на Ольгинку. Вот тут-то я и увидел субмарину. Завершив черное дело, она на полном ходу улепетывала из наших территориальных вод. Длинный белый след тянулся за кормой. Никто уже не успел бы ее перехватить — даже эсминец со всей его скоростью. Но почему она не свалила раньше? Зачем торчала у наших берегов? Ждала Ремезова? Наверное.

Я снял пушки с предохранителя и включил прицел. Желтая марка поплыла над волнами. У подводной лодки прочный корпус из толстой стали, но тридцатисемимиллиметровое чудовище Таубина, думаю, справится. Каждый третий снаряд — бронебойный. Но даже если пушка и не пробьет прочный корпус, то наверняка раскромсает цистерны и трубопроводы. В общем, не съем, так надкусаю.

— «Бурав», вижу вражескую подводную лодку в квадрате семь-дэ. Уходит в нейтральные воды. Атакую. Может, удастся ее задержать?

Я пошел в атаку — ни секунды не медля, как есть. Пусть угол неудобный — я все равно попаду.

Лодка задрала корму так, что было видно ее винты. Хочет уйти на глубину? Поздно — прицельная марка уже лежит на ее рубке. Открываю огонь…

И вдруг в наушниках раздался протяжный, точно стон, крик Фернандо:

— Отбой! Отворачивай! Отбоооой!

Я выровнял истребитель, пронесся над невредимой лодкой и встал в вираж, не забыв щелкнуть тумблером предохранителя. На моих глазах субмарина скрылась в глубине, оставив на поверхности пенный след. Теперь я не мог ее достать. Все, что мне оставалось делать — ругаться. Матом.

Раздосадованный, я взял курс домой. Смысла крутиться вокруг Туапсе больше не было. Подводная лодка всплывет где-нибудь в нейтральных водах. Там она неуязвима — атаковать и потопить ее мешают международные морские законы и договоренности.

Я перемахнул через горы и через двадцать минут четко и аккуратно посадил истребитель на бетонную полосу. Никакие эмоции не должны мешать мне управлять машиной. Это — святое.

Но стоило мне выбраться из кабины, я набросился на несчастного Фернандо.

— Да что ты вообще творишь? Почему отбой? Они же ушли! Понимаешь, ушли! И прицел с собой забрали.

— Без вычислителя это груда лома, — невозмутимо ответил Фернандо и протянул мне телеграмму.

«Любые враждебные действия по отношению к немецкой подводной лодке запрещаю. Не атаковать, сопроводить до нейтральных вод. Маршал Советского Союза Клим Ворошилов».

— Вот тебе раз, — ответил я. — Но почему?

Фернандо пожал плечами.

— Понятия не имею. Да и не моя забота. Приказы надо выполнять.

— Надо. Я и выполнил, — я неуверенно почесал «репу». — До Бога высоко, до царя далеко. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что случилось и какие цели у товарищей наверху.

Мне больше не было смысла торчать на аэродроме. Полуторка еще не уехала, и я напросился к водителю в кабину.

— Куда прикажете, товарищ майор? — шутливо спросил шофёр.

Веселого усатого мужика в потрепанной кожанке с торчащим из кармана гаечным ключом хотелось называть «шофёр» и никак иначе.

— В больницу этой, как ее…

— Довжиковой?

— Именно. Ее, родимой, уж не знаю, кто это.

— Прошу вас! — шофёр распахнул дверь.

Всю дорогу мы молчали. Шофёр крутил баранку, я же уныло размышлял, как буду оправдываться перед Полиной за потерю ее любимого самолета. Летчица имела полное право стереть меня в порошок. И скорее всего, именно это она и сделает. Пусть и морально. Надо бы задобрить ее цветами… но недосуг мне сейчас.

Я отодвинул медсестру и, не спрашивая разрешения, взбежал по лестнице. Влетел в палату и изумленно захлопал глазами: Полины не было. Вместо нее на постели валялся лейтенант Петряев. Теперь стало ясно, почему Брагин так быстро нас нашел.

— Жив, курилка! — радостно заорал я, нарушая все мыслимые больничные правила. — А где тут дама такая была…

— Рыжая и противная? До всех медсестер докопалась. Выписали её. Она в Москву укатила за новым бомбардировщиком. Испытаний-то никто не отменял.

— Ладно, Бог с ней. Ты-то как выкарабкался?

— Там чуть в стороне — трещина. Расселина. Я в нее и забился. Немцы скинули пару гранат. Думали, я не выжил. А меня всего лишь осколками посекло малость. Да ногу я подвернул, пока добирался. Вот вычислитель они забрали, да…

— Вычислитель отдыхает на дне Черного моря. Может, археологи его через тысячу лет отыщут? Будут думать, что за Антикитерский механизм такой.

— Антикитерский? — спросил Петряев. — Анти… Значит, есть еще и Китерский механизм?

— Это остров такой, Антикитера где-то в Средиземноморье. Возле него и нашли эту штуковину. Выяснили, что механизм хитрый. А что он должен делать, никто пока не знает.

— Книжки умные читал, да? У меня вот времени на это не было.

— Трудное детство, железные игрушки?

— Я с Поволжья. Там голод был. Мы на составе с углем сюда доехали.

Я тут же пошел на попятную.

— Прости. Я не знал…

— Ничего, друг. Это быльем поросло.

Мы болтали еще несколько минут. Потом я вежливо попрощался и побрел на квартиру.

Глава 31

Опять ты, Вихорев!

На этот раз никто не горел желанием