Походил Берендей, повздыхал, но нашел все же, что хотел – звонкую высушенную кедровую доску приятного розоватого цвета, с тонким смолистым ароматом. Велел в колымагу три штуки уложить и вернулся во дворец.

А там уж и горенку его очистили, вымыли и побелили наскоро.

Сбросил государь кафтан, дверь запер, сел на низенькую скамеечку да принялся за дело. За двадцать почти лет позабыли руки его, как резак держать, как киянку, как вести резьбу не прямой полосой, а изящным завитком… До самого ужина царь не появлялся – даже обед пропустил. Ругался, кричал что-то невнятное, но из горенки тайной не выходил.

Вечером явился к столу мрачный, поснедал юшки, потер непривычно намозоленные руки и обратно в каморку свою ушел.

Бояре заволновались – здоров ли государь, но Берендей только отмахнулся:

– Здоров я! К венчанию на царство готовьтесь! Да коли Жар-птицы прилетят, сообщите.

– Так прилетели уже, государь! – растерялся боярин. – Их царевич с царицею встретили, в гостевые палаты поселили. Велели всем к свадьбе готовиться – сразу после венчания на царство!

– А, хорошо! – отмахнулся Берендей и опять ушел в свою каморку.

***

На четвертый день после пира царский терем пребывал в суете.

Бегали по двору и службам теремным слуги, сновали по галерейкам и лестницам солидные бояре, уточками шуршали во внутренних покоях шелками маститые боярыни: все наряжались и собирались ехать в собор – смотреть, как царь Берендей будет Ивану-царевичу передавать трон и венец царский.

В царицыном тереме домовые и кикиморы носились шустрыми разноцветными клубками, торопясь нарядить хозяюшку, ее невестку и сына, да и Сова с его Авой не забыть.

Гости – целое семейство шустрых, огненно-рыжих Жар-птиц – тоже подливали масла в огонь. Яркие, бесцеремонные, сияющие рыжими косами и причудливыми нарядами, они то и дело устраивали очередной переполох. То рыжеволосые мальчишки и девчонки начинали перебрасываться яркими огоньками – в деревянном тереме! То, блестя зубами, очередной красавец со слегка птичьим носом и рыжей косой подкатывал к смущенной румяной боярышне, вгоняя ее в краску, а родителей – в гнев. То какая-нибудь девица огненной птицей вдруг падала на пробегающего мимо боярского сына, а потом с разочарованным криком улетала обратно – на галерейку гостевых покоев.

В общем, сумбур, суета и полная анархия. Царевич сидел в материнском тереме, царица и царевна там же прихорашивались, а царь из своей каморки не появлялся. Велел только кафтан парадный приготовить да венец мелом начистить.

Наконец час настал!

Зазвонили колокола, собирая народ на службу, распахнулась резная калиточка в царицын терем, вышли оттуда царевич с царевной, царица-матушка, да гости ее – волхв Белый Сов и невеста его Ава Огненная.

Сели все в колымагу, да задержались – царя Берендея поджидаючи.

Боярина к нему три раза посылали, пока вышел царь в кафтане клюквенном да в плаще нарядном, и в свою колымагу сел, и отмашку дал – в собор ехать.

Там уже со всей столицы и деревень окрестных народ собрался, ожидая увидеть царскую семью в такой важный день.

Иван волновался, Елена нервничала, даже царица-матушка зорко вглядывалась в толпу, ожидая неизвестно чего, а вот царь Берендей лихо выпрыгнул из своей колымаги, улыбнулся, помахал рукой и легко, как мальчишка, взбежал по ступеням на самый верх храмовой лестницы:

– Люди добрые, – сказал он громко, – я уже не молод!

Толпа в ответ грохнула задорным смехом.

– И все же, – вздернул бороду Берендей, – я уже не молод и хочу передать венец царский своему сыну Ивану! Не просто так передать, а блюдя клятву! Венец свой и трон передаю тому, кто добыл и привез в терем царский Жар-птицу, коня златогривого и Елену Прекрасную! Подойди сюда, сын мой!

Иван, немного волнуясь, подошел к отцу, склонил голову, а тот просто снял со своей головы венец царский, водрузил на голову сына, потом обнял его троекратно, прижимая к груди своей, так же обнял и невестку и отступил в сторону, пуская вперед священника для помазания маслом.

Звонили колокола, шумела толпа, радостно вопили что-то мальчишки, сидящие на крышах и заборах, а бывший уже царь Берендей ворвался в колымагу ахнувшей царицы, упал на сиденье, полез под плащ и вынул оттуда… прялку резную, цветами украшенную!

– Вот тебе, лебедка моя, подарочек! Своими руками вырезал! – похвастался Берендей. – Знаю, что огорчил я тебя изрядно, но и сам без тебя не жил, а существовал! Позволь мне рядом быть с тобой, хоть где!

Взглянула на него Премудрая, показалось – слезы в глазах мелькнули, но улыбнулась:

– Что ж, царь мой, вижу, без куска хлеба мы не останемся! – и стукнула в борт колымаги, давая кучеру знак отправляться назад в терем.

Эпилог

Эпилог

Царя Ивана Берендеевича и царицу Елену Прекрасную чествовали и славили еще долго. Колымагу до терема царского чуть на руках не донесли. Пировали три дня и три ночи.

Как устал Иван, по привычке хотел было в царицын терем пойти поспать, да не пустили его домовые – зашикали. Мол, матушка с батюшкой почивать изволят, ступайте, ваше величество, в свой терем и не шумите!

Пришлось Ивану несолоно хлебавши возвращаться в царский терем. Сунулся он в один покой – занято, в другой – тоже! Расстроиться, правда, не успел – Еленушка подошла, обняла, увела в царскую опочивальню, уже для них приготовленную. Уложила почивать, и рассольчику с утра поднесла, и хворь похмельную полечила. Не жена – золото!

А через три дня Сов женился! Шумно и весело повел свою Аву под венец, а потом увез в подаренный Иваном терем. Всю ночь огненные птахи плясали в небе, изумляя столичных жителей, радуясь тому, что еще одна птичка из их многочисленного клана обрела свое счастье.

Наталья, дочь боярская, нашла себе в птичьем клане добра молодца и, получив благословение молодой царицы, вышла замуж в тот же месяц. Уезжать из Тридевятого она не пожелала, так и осталась жить с мужем в столице да служить Елене Прекрасной. Царь Иван этому только радовался – Белый Сов с женой по санному пути отправился в каганат: матушку повидать, с родственниками заново познакомиться, а столицу все ж от старого Змея оберегать надо было.

Берендей и Василиса Премудрая все праздники провели в тереме царицы. Выходили изредка – молодых поздравить да подарки новобрачным вручить. Иван на отца даже сердиться начал – не хотел царевич править, да и