– С тобой – хоть куда, лада моя! – ответил царевич, целуя мягкую ладонь жены.

– Нет уж, домовые вам там веники припасли и квас душистый, ступайте вперед, мы с царицей-матушкой уже помылись…

Тут Прекрасная немного смутилась, Иван это ощутил, развернулся, поймал ее взгляд, спросил:

– Что такое, радость моя?

– Царица-матушка велела домовым постель для нас двоих застелить… В светлице наверху. Как помоешься, приходи, – заалела щеками Прекрасная.

– Приду, – прошептал Иван, а после прижал Елену к себе и легко-легко коснулся губами губ – обещая.

Глава 39

Глава 39

Банька у домовых и впрямь вышла на славу – и пара хватало, и воды, и квасу душистого, и веников упругих. Сов и царевич целый час провели в мыльне, несмотря на то что Иван торопился скорее в горенку, к жене любимой. Напарились, намылись, вышли под звездное небо в одних сорочках – загляделись.

– Особое время настает, – сказал хрипло Сов, – завтра уже осенины3…

– Значит, завтра к царю и пойдем! – твердо сказал царевич, ощущая бесконечность раскинувшегося над головой неба.

Постояли они еще минуту и в терем пошли.

Сов – в мастерскую, на топчан, а Иван под самую крышу – в светелку, под соболье одеяло, к ладе своей.

Всю ночь над царским теремом грохотала гроза. Лил дождь, гремел гром, сверкали молнии. Опытные старики пугали молодежь: где это видано – на осенины гроза? Ладно бы дождь холодный зарядил, а то ведь сверкает так, что в палатах царских светло, и гремит, словно табун по крышам несется! Неладно это все!

Только матушка-царица в своей светелке поясок новый плела да усмехалась. Ей ли не знать, как у ведовки да мага свадьба празднуется? Какие силы собираются, чтобы поплясать в небе над их опочивальней? Забыли жители столичные, как на царскую свадьбу гроза смыла почти месячную засуху. Как гремело и сверкало почти три дня, когда Берендей на Премудрой женился. Правда, свадьба та летом была, никто и не запомнил. А теперь вот сын, Иванушка, ладу привел…

Царица уронила слезинку на красно-белый нарядный пояс и не стала ее смахивать – пусть бабкины слезы будущему внуку оберегом станут!

Поутру Иван и Елена не спешили вставать. Нежились под собольим одеялом, обнимались, сладко целуясь, пока не выкатился шариком из угла домовой:

– Вставай, царевич! Царица-матушка меня прислала, невесту везут!

Пришлось молодым подниматься да собираться.

Василиса к невестке кикимор прислала – с нарядом замужним, с убором драгоценным, да и сама принарядилась в платье царское, кокошник жемчужный с каменьями, да летник, золотом шитый, соболем отороченный. Чтобы издалека видно было – царица шествует!

Тут зазвонили колокола, загудел народ, распахнулись ворота, въехала колымага скромного вида, но стрельцами окруженная, и к высокому крыльцу царского терема медленно, шажочком покатилась. На крыльце невесту сам царь Берендей встречал с сыновьями, да бояр и боярынь видимо-невидимо. А холопы да слуги верные все крыши-заборы обсели, чтобы разглядеть, что ж там за Елена такая Прекрасная!

Будто в ответ распахнулась калиточка резная царицыного терема. Шмыгнули оттуда домовые, катнули красную дорожку суконную до самого царского крыльца! Не простую дорожку – заговоренную! Катится дорожка и всех со своего пути распихивает. Народ возмущается, кричит, пытается дорожку эту затоптать, да встать на нее никто не может. Так и докатилось суконце красное до самого крыльца – уперлось в ноги царю-батюшке.

Потемнел лицом Берендей, поднял голову, глянул на того, кто посмел своей дорожкой путь для невесты перекрыть, да и застыл, позабыв, как выдыхать надо.

Во всем блеске позднего осеннего солнышка шла к нему по дорожке червленой Василиса Премудрая. Кокошник сиял, бармы царские зеленые да алые лучики в стороны разбрасывали, наручи шелк изумрудный прихватывали, летник темно-зеленый, золотом шитый, сиял-переливался. Ничуть не изменилась царица-матушка за десять лет, тоньше разве что стала да печальнее. Но шагала все так же ровно и плавно, аки лебедь белая. И гордость материнская на ее лице цвела!

Перевел взор Берендей жене своей за спину и губы в полоску сжал. Иван, сын его меньшой, шел в наряде царском, а с ним под руку, в алом летнике, в алом же платье, да в кокошнике жемчужном – Прекрасная шла потупившись.

Открыл было рот царь Берендей – на сына-неслуха рявкнуть, невестку будущую приструнить, да и застыл. Наряд на Прекрасной не девичий – женский! А Иван ее по руке погладил, успокаивая, и кольцом серебряным блеснул. У мужа молодого колечко серебряное, у женки молодой – золотое!

– Ах, прохвост! – только и успел царь сказать, как царица-матушка до него добралась да рукой своей уста ему затворила.

– Не смей нашего сына бранить! Не знаешь ты ничего, Берендей, а уже винить собрался! Ну-ка, пасынки мои, сами признаетесь в делах черных, или мне свидетелей призвать? – и голос ее благодаря Ивану разнесся по всему двору и до города долетел.

От удивления все, кто возмущался, замолчали тут же, а Василий и Артемий так с лица спали, что царь-батюшка и сам догадался, что дело тут нечисто. Обернулся к ним со всей своей могутной силой, пристукнул по крыльцу посохом царским, требуя ответа.

Однако ж хватило царским сыновьям гонору – выступил вперед Василий, да и сказал:

– Ты, отец, при своих ближниках клялся, что уступишь престол тому, кто привезет тебе Жар-птицу! Выполняй свое обещание!

– Да, отец, – поддакнул Артемий, – уступай трон Василию! Пора уже!

Прищурился Берендей, но тут окружили царевичей змеевичи и начали то же самое кричать:

– Уступай трон, царь Берендей! Обещал, выполняй свое обещание!

И голоса их далеко разносились по двору и по городу. Оглянулся царь на бояр своих, а те стоят потупившись. Кто Артемию золота должен, кто Василию дочь свою подсунул и ждет – вдруг да женится на ней царевич? А не женится, так хоть золота отсыплет или городок в провинции подарит “на прокорм”?

Помрачнел Берендей. Понял, что упустил свой Двор. Кто-то уж давно на сворке у Артемия сидит, кто-то Василью пятки лижет. А царица-матушка вдруг посветлела лицом, да и добавила:

– Верно все, царь Берендей. Обещал трон отдать тому, кто добыл Жар-птицу, отдавай! Сын твой умен, красив, да и женат уже, все условия выполнены!

Замолчавшие было змеи зашипели дружно. Приосанившийся Василий волком на брата младшего посмотрел, а вперед Белый Сов выступил:

– Я волхв, хранитель пути. Приставлен был к Ивану-царевичу, чтобы он верно путь