Хробак поднял над головой корзину и потряс. — Как же без мухоморов? Али я не понимаю?

— Люблю мухоморы... — мечтательно отозвался снежный человечище. — Год не едал...

Еще один любитель мухоморов на мою голову. У них что, других развлечений здесь нет, как галлюциногены жрать?

— Спасибо, что подвез, — сказал мне Хробак. — Пока.

И зашагал к снежной глыбе.

Я растерялся.

— Эй, Хробак! — позвал я.

— Что? — обернулся он.

— А как же я?

— К нам хочешь присоединиться? Давай, вылезай!

— Нет, как я дальше поеду?

— Извини. — Хробак поставил корзину на снег и вернулся к болиду. — Совсем забыл.

Он достал из кармана дискету, подышал на нее и тщательно протер рукавом телогрейки.

— Послюнявь большой палец, — предложил он.

Я послюнявил.

— Теперь хорошо потри им по центру дискеты...

Я поелозил пальцем по дискете.

— Теперь с пути не собьешься, — удовлетворенно заверил Хробак и опустил дискету в дисковод.

«Если опять кто-нибудь в попутчики не напросится», — подумал я.

— Скоро ты там? — пророкотало над равниной. — Чего возишься?

— Уже иду! — отозвался Хробак.

На панели загорелся зеленый огонек, и болид тронулся с места.

— Счастливо! — крикнул мне в спину Хробак.

— И вам того же, — не оборачиваясь, кивнул я. Не знаю, услышал Хробак или не услышал, но меня нисколько не волновало, что у него там за «счастье» со снежным человечищем да под мухоморы.

Болид набрал скорость, и я понесся по заснеженной бескрайней равнине, по которой, как только теперь заметил, степенно перемещались белые глыбы. Паслись они здесь, что ли? Тогда чем питались? Неужели снегом? Или просто неприкаянно бродили? Этакое брожение снежных человечищ...

Люблю каламбуры, но сейчас словотворчество не доставило удовольствия, так как я начал потихоньку замерзать. Мороз только поначалу бодрит, а затем... Легкая осенняя куртка не лучшая одежда по зимней погоде да при ледяном ветре в лицо, а лента стальной магистрали все тянулась и тянулась, и не было ей конца. Что там говорил служитель об экстремальных условиях выживания? Непохоже на допустимые значения жизнедеятельности... Как и на ознакомительный период. Бескрайняя равнина с бродящими по ней снежными человечищами тянулась и тянулась, и ничего вокруг не менялось. Для ознакомления с этим миром при таком морозе хватило бы и пары минут, чтобы сохранить приподнятое воспоминание о птице-тройке, мчащейся по заснеженному полю, а так... «Птица-тройка» превратилась в ледяную камеру пыток.

Промерзший, я похолодел еще больше. Маршрут-то изменился, и неизвестно, сколько времени здесь придется пробыть! Для полного счастья не хватало, чтобы в следующий раз меня забросило в мир, непригодный для нормальной жизнедеятельности «млекопитающего органического состава, аэродышащего кислородно-азотной смесью».

Превратиться в сосульку я все-таки не успел. Но когда очутился в межпространственной темноте и неподвижности, не осталось ни одной мысли, кроме элементарного желания согреться. Чисто животного желания. Не интересовало меня, кто снова копается в моей голове и что он там настраивает, — всеми фибрами души я ждал, когда болид снова окажется на рельсах аттракциона в Бубякино, где я смогу наконец растереть озябшие руки и размять ладонями заиндевевшее лицо.

Но выбросило меня не в Бубякино. Из-за своеволия Хробака маршрут изменился, и то ли по этой причине, то ли Карла уловил мое жгучее желание и помог, но я очутился в очередном мире.

Здесь было не просто тепло, а парко, как в бане. Будто по заказу. Воздух был насыщен терпкими испарениями доисторического леса, какофонией стрекота и писка, доносившейся из чащи гигантских хвощей и папоротников. Прямая, как просека, рельсовая колея по плавной дуге спускалась вниз, а затем так же плавно взбиралась вверх, создавая ложную перспективу, будто доисторический лес расположен внутри сферы. А может, так оно и было на самом деле — что мы знаем о Вселенной, где человек бывал, кроме Луны? То-то и оно...

Я растер окоченевшие руки, вдохнул полной грудью и почувствовал, что начинаю согреваться и приходить в себя.

Лес жил своей жизнью: из его глубины квакало, чавкало, шуршало, стрекотало, утробно ухало, изредка где-то далеко кто-то трубно, как пароход, гудел. В просеке над рельсами висела легкая дымка тумана, с огромных листьев папоротников, склонившихся над дорогой, срывались теплые капли конденсата. Ветра не было, и болид, словно сжалившись надо мной, катил по рельсам медленно, так что встречного потока воздуха практически не ощущалось.

Разомлевший от тепла и зачарованный дикой природой позднего палеозоя, я не сразу обратил внимание на одну странность. Болид медленно катил под гору, мимо проплывали похожие на гигантские свечи сигиллярии, тонкие, с разлапистыми кронами, лепидодендроны, кусты птеридосперма с огромными, как перистые опахала, листьями, однако низина нисколько не приближалась, и создавалось впечатление, что она постоянно смещается, оставаясь от меня на одном и том же расстоянии. Словно и лес, и магистраль находились на внутренней стороне вращающейся гигантской сферы, и болид скользил по рельсам, как белка в колесе. Странно, в общем-то: если бы это была атмосферная рефракция, то болид при движении должен все время как бы находиться в низине, а дорога изгибаться вверх как впереди, так и позади.

Именно оттуда, из низины, донесся оглушительный рев, стволы древовидных папоротников слева от магистрали задрожали, громадная сигиллярия с треском обрушилась на рельсы, а затем из леса, круша в кашу перенасыщенные влагой кусты птеридосперма, выполз... трактор на гусеничном ходу.

Я обомлел. Трактор был старый, ржавый, с остатками желтой краски на помятом корпусе, без фар и кожуха на моторе. Он чихал, кашлял, ревел, чадил черным дымом, но шел вперед. В кабине в обнимку сидели Василий-тракторист и фиолетовый пришелец-амеба и во всю ивановскую горланили песню. И куда только русского мужика не заведет по пьяни кривая дорожка...

Перевалив через магистраль, трактор разворотил рельсы и углубился в лес. Болид начал тормозить и остановился метрах в десяти от изувеченного полотна.

— Василий! — понимая безнадежность ситуации, заорал я вслед трактору. — Ты что наделал?!

Никто меня не услышал то ли из-за рева трактора, то ли Василию с пришельцем-амебой окончательно было все фиолетово. Зато я расслышал слова песни.

Там, где пехота хрен пройдет,

Где бронепоезд хрен промчится,

Василий трактор проведет,

И хрен с ним что-нибудь случится!

Орали они, мягко говоря, чрезвычайно немузыкально, как мартовские коты. Василию удавалось перекричать рев трактора, но визгливый голос пришельца-амебы различался только в слове «хрен», будто он был подпевалой.

Я с тоской посмотрел на искореженные рельсы. Моему «броне-поезду» действительно здесь не промчаться. Знал я силу слова Василия: как сказал, так и будет. И хрен что поделаешь...

И все же что-то надо было делать, но что? Для начала