падая, офицер задел товарищей. А вот я извернулся ужом, подсек ноги еще нескольким противникам и, с силой оттолкнувшись руками, в прыжке ударил темноволосого офицера в челюсть. Его голова мотнулась в сторону. Следующий удар пропустил уже я – снова в бок, под ребра. Из легких на мгновение выбило воздух. Заблокировав несколько атак, я пропустил еще одну – с размаху ногой в солнечное сплетение. Дальше удары посыпались один за другим, и уклоняться уже не получалось. В нос, в скулу, в горло и, что подло, в пах, но уж этот я кое-как отбил.

Меня отбросило назад, на раковины. Пытаясь затормозить, я ушиб и чуть не вывернул кисть, ухватившись за край. Следующий удар едва не сломал мне поясницу, впечатав в жалобно хрустнувший фаянс и в висящее над раковиной зеркало.

Раздался звон. В разные стороны забила вода из поломанного крана. На пол посыпались осколки. Я сдавленно застонал, когда в спину и лопатки впились острые куски зеркала. Сначала медленно, а затем быстрее и быстрее вода окрашивалась в красный цвет.

Дрянь! Доигрались.

Благодать заворочалась внутри, пробуждаясь неохотно, – она не ощущала зла и не желала причинять вред обычным людям. Но я едва не ослеп от ярости и желания убивать, а потому, высвободив силу, хлестнул перед собой яркими, как солнечный свет, плетьми.

Люди закричали. Темноволосый офицер, стоявщий ближе всех, схватился за лицо. Кому-то едва не отсекло кисть, у кого-то на груди остался длинный темный ожог от плети. Благодать вырывалась из меня слепящими волнами, заставляя нападающих прикрывать глаза и беспомощно, испуганно пятиться.

– Вот она – сила Господа. Не испугались меня, значит, заставлю убояться Его! – Оскалившись, не ощущая боли за удовольствием, я шагнул вперед, прямо по зеркальной мозаике, усыпавшей кафель. – На колени, падаль.

Они опустились, покорно склонив головы.

Обойдя темноволосого офицера со спины, я перехватил его за шею петлей благодати и затянул. Так, чтобы на смуглой коже выступила кровь.

– Имя? – потребовал я.

– Лейтенант Ланзо Эккерт.

А, кажется, фон Латгард упоминала его. Только вроде звучало, что он колдун? Дернув петлю, я заставил Эккерта повернуть голову и увидел темную метку со знаком-ограничителем. Ясно, у приората были вопросы касательно его благонадежности, поэтому колдовать в полную силу и против людей он не мог. Миттенский гарнизон, скорее всего, был ссылкой – меньшим из зол.

– Не возникло желания сорвать ограничитель? – усмехнулся я. – Мне известно, что ваш брат знает способы обходить действие меток.

– Нет, – выплюнул Эккерт. – Тогда все было бы слишком просто.

Ах вот как!

– Знаешь, Ланзо, что будет, если я сейчас тебя убью? – ласково спросил я, наклонившись к уху. – Ничего. Представляешь? Вообще.

В следующий момент я отпустил дар, рассеивая его, и с силой пнул Эккерта, чтобы тот упал на осколки.

– Мне плевать, что вы обо мне думаете. Считайте Энтхи, Самаэлем, хоть святым Николаем – подарки от этого я раздавать не начну. Слушайте проповеди вашего священника-идиота, верьте сплетням, сами их распускайте, пожалуйста. Но лезть мне под руку не советую. Уяснили?

Подать голос никто не рискнул: все еще коленопреклоненные, люди ответили торопливыми резкими кивками, будто игрушечные болванчики.

– Вон. И не забудьте прислать кого-нибудь, чтобы прибрали здесь.

Душевая опустела как по волшебству.

Я посмотрел на бьющий в потолок фонтан, на расколотую раковину, разбитое зеркало и кровавые разводы на кафеле. Громко выругался. И, прихрамывая, направился в крайнюю кабинку, пытаясь выковырять из лопаток застрявшие осколки. Было чертовски больно.

Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Артизар уже лег, повернувшись к двери спиной и укутавшись в одеяло. Судя по тому, как ровно и медленно оно вздымалось, – мальчишка уснул. Или хорошо притворялся.

Форточка была закрыта. Морозная свежесть еще ощущалась скользящими прикосновениями к открытым участкам кожи, но огонь в камине хорошо разгорелся, бросая на ковер и стены причудливые отсветы. Тепло медленно наполняло меня, вытесняя пустоту. Впрочем, боль и встряска после драки рефлексии тоже не способствовали.

Быстро порвав одну из кофт на неровные полосы, я перевязался, обмотав тряпки через грудь и спину. Кровь уже не шла, но под левой лопаткой неприятно дергало, будто один из осколков я пропустил.

Повозившись на постели и обхватив удобнее подушку, я несколько минут бездумно наблюдал за танцем огня и сам не заметил, как погрузился в сон. Впрочем, в середине ночи его прервали странные приглушенные звуки. Я едва не подскочил, решив, что что-то случилось, и только в последний момент одернул себя и постарался за треском пламени замаскировать пробуждение.

Артизар, сгорбившись, сидел на кровати и яростно ел мармелад. Плечи мальчишки дрожали, по лицу катились слезы, он приглушенно и надрывно всхлипывал, еле сдерживаясь от настоящей истерики и крика, и давился десертом.

Я понимал, что сейчас для него было бы спасительным любое утешение, даже неумелое и грубое. Хотя бы несколько клише, что все будет хорошо, что он не один и обязательно со всем справится. И кто вообще из нас не ошибается? Может, Артизару хватило бы даже короткого и крепкого объятия… Но я лежал, размеренно дыша, и смотрел, как он захлебывается беззвучным плачем и никак не может прийти в себя и успокоиться.

Мармелад закончился. Совсем обессиленный горем и страхами, Артизар свернулся в клубок, подтянув колени к животу. Его продолжало мелко трясти, и еще долго раздавались короткие всхлипы, едва слышные за треском камина. Даже уснув, он продолжал плакать в подушку, не в силах победить своих демонов.

Я неслышно поднялся на ноги и поправил его одеяло.

– Чем раньше поймешь, что никто, кроме самого себя, тебе не поможет, тем проще будет выжить в нашем мире.

Глава 11

Не спеши говорить, что богат и ни в чем не имеешь нужды. То лишь духовная слепота и гибельный самообман. Оглянись на дела Господа и прозрей, насколько же ты несчастен, и жалок, и нищ, и наг.

3.17 Откровения Вельтгерихта

Проснулся я, когда за окном было черно. До общей побудки оставалось около двух часов, а то и больше. Успокоившийся Артизар спал тихо-тихо, из постельного кокона свешивалась до пола бледная худая рука, по подушке разметались темные пряди расплетшейся косы.

Дрова в камине прогорели. Высунув из-под тяжелого одеяла ногу, я ощутил, как в нее тут же вцепилась прохлада, поспешно отдернул обратно и малодушно подумал, что можно еще подремать. Однако сон не шел. Я был отвратительно бодр и жаждал действий. Тело, три дня пролежавшее трупом, напоминало, что за время дороги к Святой Терезе я вконец сбил режим. Следовало бы взяться за его восстановление, так что я все-таки сполз с кровати.