слова я услышала сегодня: выпить, поспорить, подраться – невысокие требования для великого судьи! Одному Господу известно, как я сдержалась на ярмарке. Но теперь уж стойте и слушайте! Лоренцо принял вас как равного и был рад стать другом. А вы им воспользовались. Оставили без прикрытия, поддержки. Без надежды.

Она замолчала, ожидая реакции.

Я криво улыбнулся:

– Разве мой план не сработал? Кампанию, которая тянулась много лет, я закончил за полтора месяца, разменяв всего-то пару пешек.

После секундного сомнения я не стал говорить, что судьба Лоренцо была решена еще до моего прибытия в ставку. Он потерял Миссунде и Фридрихштадт и едва не оказался отброшен еще дальше. Абелард был в ярости, требовал притащить голову виновного и бросить гнить у трона. Под жизнью маркиза была проведена жирная черта в тот момент, когда Йозеф озвучил мне соответствующие инструкции. Как и еще под жизнями десятка невыгодных приорату людей. Единственное, что я сделал, – обеспечил им достойную смерть, добрую память и выплаты семьям вместо несмываемого позора. И избавил придворных от лицезрения оторванной головы генерал-майора Эберарда.

Также я не упомянул, что все-таки вспомнил тонкую женскую фигуру, проникшую за полог моей палатки с наступлением ночи. Ровную, словно одеревеневшую, осанку, тихие мольбы спасти супруга. И… предложение, над которым я издевательски расхохотался, выкинув гостью прочь.

Фон Латгард молчала. Ее взгляд дергался, будто пытаясь найти в моих глазах за зрачками и еще глубже хотя бы тень раскаяния. И, не найдя, она криво улыбнулась, опустив голову. Прямая линия плеч устало ссутулилась.

– Я разве что-то сказала про ваш план, Рихтер? Он был идеален. Выиграть изматывающую войну за несколько точных ходов – никто не смог бы лучше. Правда, эти простоту и гениальность я поняла гораздо позже. Как и то, что смерти всех тех людей были угодны не вам, а гораздо выше. Думаю, его величество уже ответил за тот приказ. Но также я хорошо уяснила: дружбы судьи Рихтера стоит бояться как огня. Оставьте клятвы для кого-нибудь другого…

Гнев фон Латгард погас быстрее, чем разгорелся. Я тоже больше не ощущал злости и желания больнее уязвить чужую гордость. Однажды я уже сломал ее.

Внутри было так же пусто и холодно, как и снаружи.

– Была война, Хильда, – напомнил я, будто та забыла про этот нюанс. – Не стану оправдываться – виновен по всем пунктам.

Она подняла ворот пальто, потерла грудь и, повернувшись ко мне спиной, направилась к офицерскому общежитию, виднеющемуся среди темноты и падающего снега.

– Для вас вся жизнь – война. Прошу извинить мою вспышку, Рихтер, – донесся усталый голос.

Не думаю, что фон Латгард нуждалась в ответных реверансах. В конце концов, я сам ее спровоцировал. Но, может, хоть теперь она поймет, как я не переношу попытки выставлять меня чудовищем похуже Энтхи.

– Извинения приняты, – все-таки бросил я в ответ.

Только поднявшись на второй этаж, я понял, что упустил из виду одну мелочь. Это можно было понять и по забитому залу «Рыцарского погреба», но я, увы, не сосредоточился. Пока добирался до Врат Святой Терезы, пока валялся трупом – закончилась очередная рабочая неделя. А потому, хоть из-за опустевших улиц Миттен казался спящим, на самом деле люди только заканчивали пятничные посиделки.

Гарнизон, конечно, привычных выходных не знал: было бы странно, если бы военные оставляли вверенный им город беззащитным. Но и здесь, ввиду спокойной службы, явно делались послабления.

Артизар с тревогой прислушался к взрыву хохота, раздавшемуся со стороны душевых, и, представив, как ему придется мыться на виду у всех, побледнел.

Еще совсем немного, и этот бесконечно долгий день наконец подойдет к концу. От усталости я попал в замочную скважину только со второй попытки.

За наше отсутствие огонь погас. В комнате было темно и прохладно. Я ударил по включателю, скинул сапоги и поспешил разжечь пламя. Протянув озябшие ладони к камину, стал наблюдать за кронпринцем. Артизар задержался у входа. Разулся, отставив обувь в сторону, и заодно поправил мою, развалившуюся перед дверью. Обслуживать себя он не привык, но и непорядка не терпел. Расстегнув куртку и повесив ее в шкаф вместе с шарфом, он прошел к кровати, сел и бездумно уставился за окно.

После стычки с бесами и ссоры с фон Латгард было мерзко. Мысли кололись осколками льда. Не согревало ни пальто, ни лениво разгорающееся пламя, облизывающее нижние поленья, ни современная система обогрева, установленная в замке. Строго говоря, в комнате вовсе не было холодно… Но так решил бы только обычный человек. Уверен, дай волю мальчишке, он бы и вовсе с радостью распахнул форточку, чтобы проветрить. А я жалел, что не мог залезть в камин целиком.

Похлопав по карманам пальто, я нашел прихваченный еще с обеда сверток.

– Мармелад забыл. Я не буду. Хочешь – ешь.

Вздрогнув, Артизар послушно приблизился и забрал у меня обернутый в салфетку мармелад. Но смотрел на него иначе, чем днем. Без восторга.

– Можно попозже? – попросил Артизар, будто думал, что я запихну кусок прямо ему в глотку. – Я правда не голоден.

– Хоть выкинь, – щедро разрешил я.

Поднявшись на ноги, я потер поясницу, все-таки снял пальто, бросил на спинку стула и завалился на кровать поверх покрывала.

Артизар переступил с ноги на ногу, положил мармелад на подоконник и, забрав пальто, попытался повесить в шкаф рядом с курткой. Как любезно.

– Оставь. Ему нужно лежать рядом с источником тепла. Вдруг заклинание все-таки восстановится?

– Да, хорошо. Прости, – зачем-то он извинился и вернул пальто на стул. Но теперь повесил куда аккуратнее, расправив и плечи, и рукава и придвинув поближе к камину.

Еще немного постоял и, словно не зная, куда себя деть, Артизар вернулся на кровать и бездумно уставился на мармелад.

– Всухомятку все равно никакого удовольствия, – заметил я, сделав вид, что извинений не услышал.

Артизар неуверенно кивнул, забрался на постель с ногами и подтянул колени к подбородку.

– Можно вопрос?

Отвечать что-то банальное в духе «ты уже» не хотелось. Я промолчал, думая, решится ли он спросить без одобрения или же окончательно стушуется и не рискнет больше открывать рот. Мне было интересно узнать предел его послушности и робости. Целую минуту Артизар буравил меня настороженным взглядом, а затем отвернулся.

Догадываясь, о чем бы тот хотел узнать, я заговорил:

– Где бы ни разгорелся огонь войны, там обязательно появлюсь я. Меня отправляют подавлять восстания. Разбираться с заговорами. Уничтожать секты, демонов, нечисть. Карать колдунов-отступников. Перебрасывают с одной границы на другую. Я делаю все, чего бы ни приказали император и святейший престол, и не жалуюсь. С такой жизнью не бывает скучно. Вечно в дороге, вечно в сражении, вечно