Я делаю растяжку, танцую, репетирую и стараюсь не отставать от учебного графика. По факту я все еще студентка Джульярдской школы. Официально меня никто не выгонял.

Мама сама не своя от беспокойства. Даже кашляет и чихает без конца. Все психосоматика, как говорит папа, когда думает, что я не слышу. Она бросает на меня осуждающие взгляды, когда я каждый день спускаюсь в подвал, и сует мне тарелки с едой, умоляя прекратить.

– Не понимаю, почему ты еще больше нагружаешь себя во время перерыва. – И это говорит женщина, которая заставляла меня заниматься в студии пять дней в неделю с тех пор, как мне исполнилось шесть лет.

– Во-первых, это важно для моего психического здоровья. – Я собираю волосы в пучок и мчусь вниз. Мама спешит следом, держа в руках тарелку с веганским блюдом с маракуйей. – А во-вторых, если я, как вы утверждаете, подсела на обезболивающие, то физические нагрузки – один из лучших способов детоксикации. Выводят наркотики и парацетамол из организма.

– А знаешь, что лучше физических нагрузок? Каждый день ходить на встречи группы поддержки. – Мама подпирает плечом дверь, которую я пытаюсь захлопнуть у нее перед носом. Мы стоим в студии друг напротив друга, как на дуэли. Ее оружие – органический завтрак, а мое – злобный взгляд.

– Трех раз в неделю более чем достаточно. – Я закатываю глаза.

– Три раза в неделю – пшик, при том, что меньше месяца назад у тебя была передозировка. А теперь ешь. – Она сует миску мне в грудь.

– Мне нужно приступать к работе. – Я скрещиваю руки, отступая на шаг. Таблетки перебивают аппетит. В течение дня обхожусь горстью орехов и высококалорийными энергетиками.

– Над чем? – Мама проходит дальше в студию. Мне кажется или она поглощает весь кислород? – Так ты только еще больше себе вредишь. Не думай, что я не слушала, когда тебе говорили в больнице о травмах голени и спины.

– Ну конечно, ты слушала. – Я мотаю головой. – Своей жизни у тебя ведь нет.

Я сейчас поступаю ужасно жестоко. Мама посвятила нам с Дарьей всю свою жизнь. Ставить ей это в упрек – отвратительно, но мной все еще управляет сильнодействующее обезболивающее. Я настолько чувствительна, что кажется, могу истечь кровью от малейшего пореза. Я разоблачена. Как высказанная и распознанная ложь. Фальшивка. Ничтожество, которое заслуживает быть в одиночестве, поэтому и отталкиваю ее.

– Тебя, наверное, вообще не примут обратно! – рявкает она.

Ее слова – будто удар под дых. Я теряю равновесие, и мама зажимает рот ладонью, с громким вздохом выронив тарелку. Та разбивается вдребезги, как и наше доверие. Я чувствую его осколки во рту. Все невысказанные слова, что витали между нами недели, месяцы, годы.

Бейли особенная.

Бейли очень талантливая.

В ней есть все, что нужно.

– Я не это хотела сказать. – Мама качает головой, в уголках ее светлых глаз собираются слезы. – Бейлз. Я… я…

– Что? – Я не узнаю собственный голос. Он холодный, как мурашки, которые покрывают мою бледную кожу.

– Я просто хочу вернуть свою дочь. – Слезы уже текут по ее лицу, шее, в ворот теннисного платья. Меня пронзает жгучая ярость. Да она издевается! Я делаю все это из-за нее. Из-за нее превозмогаю боль.

– Я и есть твоя дочь, – набрасываюсь я в ответ и развожу руки в стороны, выставляя себя на обозрение. Каждый сантиметр моей изуродованной кожи, боевые шрамы и синяки, полученные в результате упорного труда. Я – калейдоскоп синего и фиолетового цветов, боли и страданий. – Я всегда хотела только одного: чтобы ты гордилась мной. До сих пор хочу, мам. Как это ни плачевно, я лишь хочу, чтобы вы с папой были счастливы.

Я сжимаю в руке пуант и бросаю его в стену. Он ударяется в нескольких сантиметрах над маминой головой, но она даже не вздрагивает. Словно загипнотизирована мной.

– Я твоя маленькая балерина, помнишь? – Слезы текут по лицу. Тревога накатывает снова, пригвождая меня к месту, словно глубокие толстые корни дерева. – Которой, в отличие от Дарьи, хватит таланта, чтобы добиться успеха. Мне лишь нужно больше стараться, лучше держать осанку, быть больше похожей на тебя.

У мамы отвисает челюсть.

– Я думала, ты хотела этого. Спрашивала меня, могу ли я отдать тебя в балет, и, наверное…

Вот оно. Вот почему мне нужны таблетки. Чтобы сдерживать всепоглощающий страх провала. Боль от того, что я недотягиваю. Прежде чем мама успевает договорить, я хватаю второй пуант и бросаю его следом. На этот раз она уклоняется.

– Конечно, я хотела заниматься балетом! Он в твоей крови, а ты – в моей. Просто признай, Мэлоди. Ты отдала меня на растерзание волкам. Ты оплакивала свой недолгий успех в Джульярде, собственную травму, которая положила конец твоей карьере, когда ты была студенткой. Ты так и не оправилась. Ни от перелома ноги, ни от краха мечты. Помнишь, как ты рассказывала мне, что родители никогда не поддерживали твою мечту, поэтому ты сделаешь все, чтобы я добилась успеха? – Я дышу так тяжело, словно пробежала марафон. – Что ж, из-за твоей чрезмерной поддержки я знала, что не имею права на ошибку. Сначала ты думала, что твою мечту осуществит Дарья, но она была дикой, как сорняк. Неуправляемой и совершенно незаинтересованной в том, чтобы из нее силой лепили твою идеальную дочь. А я? Я была твоим счастливым билетом. Послушная и трудолюбивая. Я стала любимой дочерью. Зеницей твоего прозорливого ока. Ты познакомила меня с этим жестоким миром. Охотно погрузила в жизнь, полную бесконечных прослушиваний, изнурительных физических нагрузок, травм, душевной боли, жертв и отвержения. А теперь тебе придется жить с последствиями собственных поступков. Даже если среди них – дочь наркоманка, чей любимый наркотик – возможность стоять на сцене, исполняя па-де-де с признанным танцором балета.

Мои слова сражают ее так сильно, что она вздрагивает и отшатывается. Колени подкашиваются, голова опущена. Я попала по больному месту. Прямо в яблочко.

– Бросай, пожалуйста, – говорит мама, тяжело дыша. – Ты права. Я слишком сильно на тебя давила. Оно того не стоит. Балет. Школа.

У меня вырывается хриплый смешок.

– Речь уже не о тебе. Такова моя натура. Неважно, хотела я этого или нет, теперь я подсела на всю жизнь.

Я поворачиваюсь, готовая умчаться из студии. И только когда моя ступня оказывается в считаных сантиметрах над осколками стекла, вспоминаю, что мама выронила тарелку. Я открываю рот, когда нога опускается. Мамины инстинкты побуждают ее действовать. Она бросается вперед и отталкивает меня, чтобы я не наступила на стекло. Осколки под ее ногами издают