Я не могу дышать.

Из горла рвутся сдавленные хрипы. Прижимаю руку к груди. Сердце готово вырваться и замереть навсегда.

Нащупываю что-то под формой. Маленькое и твердое.

В памяти всплывает торговец с Кибер-рынка.

— Вместо скидки могу предложить бесплатно наклеить защитный экран на планшет и атипичный коралл в подарок, — Штриззинг вытащил из шкафа, похожего на сейф, цепочку с крошечным лиловым кораллом вместо кулона. — Он поглощает углекислый газ и выделяет кислород. Маленький, но в экстренных ситуациях спасает.

Резким движением выдергиваю цепочку с кораллом. Прижав его к носу, глубоко вдыхаю. В голове немного проясняется.

Работает!

«Тридцать секунд»

Сую коралл под нос Лэма. Его веки все еще трепещут. Он жив.

«Дыши, ну же, дыши!» — мысленно приказываю ему. Дыхание Лэма частое, но сбивчивое, как будто его лихорадит.

Он приоткрывает глаза и пытается сфокусироваться. Я припадаю к кораллу и шепчу:

— Лэм, дыши. Нас скоро вытащат.

Мы сидим, прижавшись друг к другу мокрыми от испарины лбами, и отчаянно глотаем кислород, который выделяет малютка-коралл.

«Обнаружен дополнительный источник кислорода. Для поддержания жизни процентное содержание кислорода удовлетворительное»

За дверью слышится скрежет. Надеюсь, это наши. Иначе мы пропали. Если нас сейчас схватят, мы даже не отобьемся. Я и на ноги-то сейчас с трудом встану.

Металлический скрежет повторяется, на этот раз громче. Я затаиваю дыхание, сжимая коралл. Лэм делает над собой усилие, чтобы сжать мои плечи, молчаливо подбадривая.

Дверь резко открывается. Я вижу фонтан искр, но не могу разобрать, откуда они. Рефлекторно закрываю лицо рукой.

— Живые? — раздается голос Яичницы.

— Мы здесь! — хриплю.

— Черт, вы тут себе камеру пыток устроили? — Акоста бросается ко мне, хватает за плечи и оценивает состояние.

Таллула покашливает:

— Здесь же дышать нечем!

Нас с Лэмом подхватывают за подмышки и волоком тащат в коридор. Кажется, что воздух здесь переполнен кислородом, и я ощущаю легкую эйфорию.

Лэм что-то бормочет и пытается подняться, но спотыкается. Акоста ловит его и перекидывает руку Лэма себе на плечо.

— Хватит геройствовать, уходим! — бросает она.

В этот момент голограф, наконец, воспроизводит запись. Мы замираем от неожиданности. У Лэма расширяются глаза, и он рвется обратно. Акоста сдерживает его на пороге, не давая вернуться внутрь.

Я встаю рядом с ним, всматриваясь в мерцающие истощенный фигуры. Сразу узнаю в них родителей Лэма. Не трудно догадаться, когда он как две капли воды похож на своего отца. Только голографический Рендон Эспече старше своего сына лет на десять, а на его впалых щеках грубая щетина.

Чилья Эспече — невысокая и слишком худая — кажется совсем юной, едва ли старше меня. Но изнуренные глаза выдают истинный возраст.

— Чилья Эспече и Рендон Эспече, — мы слышим холодный голос, который кажется до боли знакомым, — вы признаны виновными в измене Межгалактическому Конклаву и подстрекательстве к мятежу. Суд установил, что, находясь в заключении как политические преступники, вы предприняли попытку организации бунта и два побега. В результате повторного рассмотрения вашего дела вынесен окончательный приговор — смертная казнь через расстрел. Приговор подлежит немедленному исполнению.

Лица Чильи и Рендона ничего не выражают. Ни возражения, ни смирения, ни страха — только усталость. Как будто они уже давно знали, что все закончится именно так.

Голос продолжает:

— Также заочно вынесен приговор в отношении Ламизара Эспече, сына Чильи Эспече и Рендона Эспече. До достижения совершеннолетия он подлежит заключению в тюрьме для политических преступников. По достижении установленного возраста приговор приведут в исполнение — смертная казнь через расстрел.

После этих слов лица родителей Лэма искажаются от боли и отчаяния. Взгляд Чильи мечется, ее подбородок дрожит от подступивших рыданий. Рендон стискивает зубы, исподлобья сверля взглядом женщину, что вынесла приговор. Он сжимает руку жены. В последний раз.

У меня наворачиваются слезы. Уверена, в этот момент они и понятия не имели, что Лэму удалось сбежать.

Голограф зависает, затем изображение рывком сменяется. Теперь мы видим Сабателу Алони — более молодую и жестокую. Ее лицо не выражает эмоций. За исключением глаз — те полны презрения и раздражения.

— Чилья Эспече и Рендон Эспече, — повторяет она. — Вы приговорены к высшей мере наказания.

Родители Лэма встречаются обреченным взглядами.

Лэм задыхается. Он впивается пальцами в дверной косяк, пытаясь вырваться из хватки Акосты.

— Это… это ложь… — его голос срывается на хрип, — Они не могли… Они… — слова застревают у него в горле.

— Лэм, это уже случилось! — я пытаюсь вцепиться в него, но он уже делает шаг вперед, силясь докричаться до призрачных фигур.

— ОНИ НЕ МОГЛИ! — воет он, вкладывая в крик всю боль и гнев. — ЭТО НЕПРАВДА!

Голографическое изображение мерцает. Сабатела Алони лично поднимает оружие, направляя его на обреченную пару.

Первый выстрел.

Тело Рендона дергается, но он остается стоять, плотно сжимая побелевшие губы. Чилья в ужасе смотрит на него, не двигаясь.

Второй выстрел.

Она падает первой.

Серия коротких выстрелов изрешетила Рендона.

Лэм кричит. Он рвется к родителям, но Акоста вцепляется в него, не давая вернуться в удушающую камеру. Он сопротивляется с неожиданной силой, и мне приходится помогать, чтобы удержать его.

— Нужно уходить! — шипит она, озираясь по сторонам.

Лэм не слышит ее. Он все еще смотрит на застывшее изображение своих родителей — на их руки, крепко сплетенные даже в смерти. Ноги Лэма подкашиваются, и он оседает на пол.

Я падаю рядом, обнимая его за плечи.

— Они… — выдавливает он. — Они мертвы. Они…

Он задыхается, не в силах осознать произошедшее. Никто не готов к тому, чтобы на его глазах расстреляли родителей. Пусть даже это запись голографа. Что бы ни говорил Лэм, в нем теплилась надежда, что они живы.

Акоста отводит взгляд, будто стыдясь увидеть Лэма сломленным.

— Они мертвы, — выдыхает он. — Их убили прямо здесь… на Эйфории.

Я хочу его утешить, но не нахожу слов. Как сказать ему, что он не мог ничего изменить? Что это случилось много лет назад, когда он был совсем мальчишкой? Даже окажись он здесь десять лет назад, его бы просто схватили и поместили в тюрьму. А перед этим привели бы на расстрел родителей.

— Они не хотели, чтобы ты остался здесь, — шепчу. — Лэм, нам нужно выбраться.

Зажмурившись, он кивает.

Я бросаю последний взгляд на застывшее лицо Сабателы Алони на голограмме. Командор академической станции Пульсар. Палач.

Изображение рассыпается в рябь. Голограф гаснет.

— Нам нужно двигаться, — Акоста смотрит вглубь коридора. — Чудо, что нас еще не задержали.

Таллула дрожащим голосом произносит:

— Это все атмосфера. Долгое пребывание на Эйфории ослабляет критическое мышление.

Яичница добавляет:

— В настоящее время нанороботы запрограммированы на выполнение