— Сделаем, — подтвердил старшина Панасюк.

А Чодо лишь кивнул.

— А если они убьют заложницу? Если убьют Клаву? — спросила Полина, снова оказавшаяся позади Ловца. Она уже вынула из кобуры свой «Парабеллум», тоже готовясь к бою.

Ловец обернулся, посмотрел на нее долгим взглядом и ответил:

— Давай без «если», Поля. Мы постараемся освободить Клавдию раньше. Главная задача — вытащить ее. Вторая — ликвидировать Зибера. Понятен приказ?

Полина кивнула, но попаданец заметил, как дрогнул ее подбородок. Она не боялась за себя. Она боялась за него.

* * *

В углу на лавке лежал молодой немецкий лейтенант, командир той части, остатки которой находились в деревне. Лицо его было бледным, как мел, повязка на правом боку пропиталась кровью, и он тихо стонал сквозь зубы. Рядом стоял сам Зибер с озабоченным лицом.

— Что с ним? — спросил эсэсовский диверсант у солдата, который суетился рядом.

— Пулевое ранение в бок, герр гауптштурмфюрер. Пуля застряла внутри. Медиков у нас не осталось. Но медпомощь нужна срочно, иначе боюсь предположить худшее.

Франц Зибер подошел к окну избы и посмотрел на лес. Солнце уже опускалось за горизонт, едва просвечивая между деревьями, и серые сумерки медленно затягивали небо. В комнате пахло кислой капустой, печным дымом и сырым деревом. За его спиной возились солдаты: кто-то чистил оружие, кто-то перевязывал раны, кто-то просто лежал на полу, прикрыв глаза, экономя силы.

— Герр гауптштурмфюрер, — раздался голос позади.

Зибер обернулся. Фельдфебель Бруно Векслер стоял в дверях, двое солдат рядом с ним держали с двух сторон большой котелок с дымящейся похлебкой, пахнущей луком.

— Я организовал ужин, — сообщил он.

— Раздайте солдатам, — бросил Зибер и снова повернулся к окну.

Векслер приказал своим помощникам поставить котелок у стола и начать раздачу порций, но не ушел, а задал вопрос: — Позвольте поинтересоваться, герр гауптштурмфюрер, мы останемся здесь на ночь?

Зибер ответил:

— Нет. В темноте выступаем. Надо пройти болото, когда луна взойдет, чтобы потом пересечь шоссе и успеть до рассвета выйти к нашим окруженцам из 12-го армейского корпуса.

Векслер пробурчал недовольно:

— Но, герр гауптштурмфюрер, люди устали. Боюсь, что не выдержат такого темпа. К тому же, у нас есть раненые, но нет медицинской помощи.

Зибер резко повернулся. Глаза его в полумраке комнаты казались совсем белыми, когда сказал:

— Если мы останемся здесь, то русские скоро найдут нас. Ловец, уже идет по нашему следу. Я недавно лично сражался с ним лицом к лицу. И я понял, что такого, как он, победить непросто. Он очень умен и слишком хорошо обучен. И он не остановится до тех пор, пока не найдет нас, не отобьет у нас свою женщину или не умрет. А вы, как я понимаю, предлагаете ждать его здесь, где нет никаких условий для нормальной обороны? Или я неправильно понял вас, фельдфебель?

Бруно Векслер опустил глаза и пробормотал:

— Простите, герр гауптштурмфюрер, я не имел в виду ничего такого. Просто спросил… Будем готовиться к выходу, раз такое ваше решение.

Фельдфебель поспешно вышел, закрыв за собой дверь. А Зибер остался стоять над умирающим лейтенантом. Он чувствовал себя очень усталым после ночного марша, боя с Ловцом, а потом еще и бегства в эту деревню. Потому он позволил себе закрыть глаза на секунду. И сразу же перед его внутренним взором возникло лицо Ловца, которое он хорошо рассмотрел, когда они сцепились в рукопашной. Молодое, дерзкое, заросшее щетиной, с горящими глазами. И он видел беспощадные глаза этого человека. Заглянув в них, Зибер сразу понял, что Ловец умеет убивать хладнокровно и никого не боится. Очень опасный противник.

«Ты идешь по моим следам, русский? — подумал Зибер. — Я знаю это. Но я готов к новой встрече с тобой. И на этот раз я не промахнусь».

* * *

Охранник вышел, закрыв дверь снаружи на засов, а Клавдия сидела на соломе, сжимая в руках черствый хлеб, который ей выдали, как подачку, и смотрела в одну точку. В сарае пахло прелым сеном, мышами и сыростью. Сквозь щели в стенах пробивался тусклый свет уходящего дня, рисуя на полу длинные полосы. Где-то за стеной слышались голоса: немецкие, гортанные, чужие.

Мысли ее путались. «Коля… Что ты сейчас делаешь? Ты жив? Ты ранен? Или…» — она запретила себе думать о худшем. Он жив. Она знала. Та связь, которая возникла между ними за последнее время, не могла оборваться просто так. Она бы почувствовала, если бы его не стало. Сердце бы заныло по-особенному. А оно ныло, но не так. Оно ныло от разлуки, от страха за собственную жизнь, от неизвестности.

Она снова вспомнила их последний разговор в Калугово. Совсем короткий. Николай был занят, проверял готовность колонны к движению, отдавал распоряжения. А она стояла рядом, держала санитарную сумку и смотрела на него, на его широкие плечи, на его лицо, обросшее, осунувшееся, но такое милое, родное. И она в ту минуту хотела сказать ему что-то важное. Что-то, что отложила на потом. Но сказала только несколько слов. «До встречи, Коля, доброй дороги», — только и вымолвила тогда. А он кивнул, улыбнулся краешком губ и отвернулся. И она не успела сказать ему главное.

«Дура, — подумала Клавдия. — Какая же я дура! Нужно было сказать. Нужно было обнять, поцеловать, прижать к себе. А теперь даже неизвестно, увидимся ли мы вообще».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей совсем не хотелось умирать. И она сказала себе: «Нет, я выживу. Я должна выжить! Ради него. Ради нас. Я не дам этим проклятым немцам сломить меня!»

А еще ей вдруг вспомнились слова, которые ей говорила мама: «Дочь, помни: ты сильная. Ты — наша порода. Никогда не сдавайся. Даже когда кажется, что все потеряно, борись. Борись до последнего вздоха. Потому что жизнь — это борьба. Жизнь дается только одна, и она стоит того, чтобы за нее бороться».

Клавдия поднесла хлеб ко рту, но кусок застревал в горле. Слезы текли по ее щекам, капали на ватную телогрейку, оставляя темные пятна на грубой ткани.

«Коля, я люблю тебя, — шептала она. — Я никогда не говорила тебе этого вслух. Думала, еще успею. Надеялась, что у нас еще будет время. Мы победим, и тогда я скажу. Обязательно скажу после победы. И теперь я боюсь, что меня убьют, и я не успею тебе сказать… Только