я готова умереть за него, если понадобится, потому что продолжаю любить его, как дура».

* * *

Полина видела много смертей. За долгие месяцы войны она насмотрелась на такое, от чего в мирное время волосы встали бы дыбом даже у видавшего виды патологоанатома. Разорванные снарядами тела, обгоревшие дочерна останки танкистов, которые не успели выбраться из горящего танка, молодые ребята с оторванными конечностями, умирающие от потери крови прямо на ее руках, распоротые животы с выпавшими кишками… Она привыкла уже ко всему. Научилась не пугаться при виде смертей, не отворачиваться от мертвых, не плакать над каждым погибшим. Говорят, война притупляет чувства. Полина прочувствовала это на себе, но все равно не очерствела окончательно.

Когда Чодо и Смирнов перевернули тело Кости, Полина стояла в нескольких шагах. Она узнала его сразу — тот самый молодой водитель, который улыбался ей перед выездом из Калугово, когда она прощалась с Клавдией возле кабины ее грузовика. «Не боись, сестра, довезем твою подругу в лучшем виде, куда надо, — сказал этот парень тогда, подмигнув Поле. — Я дороги знаю, не впервой». Она ответила ему улыбкой — дежурной, вежливой, какой санитарки улыбаются всем на войне, чтобы подбодрить бойцов даже тогда, когда те умирают от ран у них на руках.

Теперь молодой шофер лежал на снегу. И его шинель почернела от крови. Полина смотрела на него и не могла поверить, что этот парень, такой живой, такой веселый, такой добродушный, небольшого росточка, — больше никогда не встанет. Никогда не улыбнется. Никогда не скажет: «Не бойся, сестрица, довезем».

«Ну что, Костя, — подумала она, чувствуя, как подступает к горлу ком. — Ты свое дело сделал. Покрутил на войне баранку. А теперь отдыхай».

Она не зарыдала, только тихо смахнула пару слезинок. Она старалась не мешать бойцам. Только стояла в сторонке и смотрела, как Ловец закрывает Косте глаза, как Смирнов обыскивает погибшего в поисках документов, как потом бойцы тащат тело к краю поляны, к проталине в снегу, чтобы наскоро похоронить.

«Господи, — прошептала она про себя, — сколько же можно? Сколько еще будет этих Костей, этих Маш, этих Ковалевых? Когда это все закончится? И закончится ли вообще? А вдруг эта война будет тридцатилетней или даже столетней, как уже бывало в истории?»

Ответа у нее не имелось. Улучив момент, когда все отвлеклись на мертвого шофера, Полина все-таки решилась подойти к Николаю. Даже взяла его за руку.

— Ты любишь Клаву, да? — спросила она тихо.

Ловец посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом.

— Я отвечаю за каждого, кто пошел со мной, — он мягко высвободил руку. — И за Клавдию тоже. И за тебя, Поля. За каждого бойца. Это не про любовь. Это про долг.

Полина опустила глаза.

— Врешь ты, Коля, — сказала она едва слышно. — Все это — про любовь. Просто ты сам себе боишься признаться.

Она отвернулась и пошла на свое место в середине построения. А вокруг ветер шумел в голых ветвях берез, да где-то далеко к северу ухали тяжелые орудия, продолжая обстреливать окруженных немцев.

* * *

— Суки, — выдохнул Смирнов.

Ловец опустился на корточки, закрыл Косте глаза. Погибшему не было и двадцати лет. Обычный деревенский парень, каких тысячи на этой войне. Он не был героем. Просто крутил руль грузовика.

Смирнов по привычке кинулся искать на трупе документы, но их не оказалось. Видимо, забрали немцы.

— Неважно, и без документов запишем в потери, — сказал Смирнов. — Имя, фамилия и часть известны.

Ловец кивнул, проговорил:

— Похороним здесь. Оставь троих бойцов для похорон. Пусть прикопают его на проталине. Потом нас догонят.

— А Клавдия? — спросила Полина. — Она тоже могла погибнуть…

— Нет, — оборвал ее Ловец. — Она жива. Я знаю.

Полина замолчала, опустила глаза и отошла к остальным бойцам.

— Чодо, — позвал Смирнов. — Сколько времени немцы здесь пробыли, как думаешь?

Таежник обошел поляну по кругу, внимательно вглядываясь в следы. Потом сказал, показывая здоровой правой рукой:

— Ушли не быстро. Ждали отставших. Потом пошли дальше, на юг. Вот здесь немцы сидели, — на бревне и на пне, где рядом снег утоптан, — кто-то курил, кто-то ел. На снегу окурки и крошки хлеба. Вот здесь стояли сани с грузом — тяжелые, с широкими полозьями. А вот здесь стояла Клавдия. Вот ее последние следы. Потом в сани посадили.

— Может, убили ее, как Костю? — спросил Смирнов.

Но Чодо отрицательно покачал головой и объяснил:

— Если бы убили или ранили, то кровь на снегу была бы. А крови нет. И следов ее дальше нет. Ногами не шла. На санки посадили и повезли. Лыжня от санок дальше поглубже. Груза больше.

* * *

Конспиративная квартира в центре Вязьмы была устроена с немецкой педантичностью, хоть и находилась в старом здании, одно крыло которого рухнуло еще осенью из-за попадания тяжелого снаряда. Высокие потолки, лепнина на стенах, выкрошившаяся местами, и паркет, который громко скрипел. Впрочем, Анна Петровна Зуева запомнила все скрипучие половицы за три дня, стараясь их обходить. Тяжелые портьеры на окнах, которые никогда не отодвигались, навевали скуку. В спальне стояла большая кровать с горой подушек, — слишком много для одного человека. Но Хорстер в последние дни не оставлял ее одну по ночам.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер появлялся на квартире каждый вечер после семи. Он приходил с чувством собственности, которое маскировал для своих коллег под служебную необходимость. Приносил шоколад, вино, даже цветы — тепличные, маленькие, выросшие где-то под стеклом в помещениях с обогревом, пахнущие невесомо и неубедительно. Он ужинал с Анной, расспрашивал о настроении, о снах, о том, как прошел день. А потом, — и это было для нее самым трудным, — он оставался на ночь.

Анна играла свою роль блистательно. Она была актрисой городского театра до войны, и это помогало ей сейчас больше, чем любые шпионские навыки. У нее появились три степени усталости, две степени головной боли и одна — полного изнеможения, которые она использовала в зависимости от того, насколько Хорстер проявлял активность в постели. А в постельных сценах Анна была весьма умелой. И эти умения стали ее оружием. Хорстер быстро привязался к ней, поддавшись плотскому искушению. Ей это казалось очевидным. И потому она надеялась им манипулировать. Он же надеялся использовать ее в своих шпионских играх.

— Вы так восхитительны сегодня, дорогая Анна,