из личной охраны Угрюмова. Тот самый, что вытащил его, спас начальника из подбитого броневика на мосту. Голова пулеметчика была забинтована, но в остальном он отделался легко и даже успел переодеться в чистое. Савкин держал на коленях автомат ППШ и внимательно вглядывался в дорожное полотно.

— Кирпич, не гони, — сказал он водителю. — Еще не хватало снова немецкие фугасы не заметить.

— Сам знаю, — буркнул водитель, не отрывая глаз от дороги. — Но и тянуть резину нельзя. Надо скорее раненого товарища Угрюмова в госпиталь доставить. До темноты успеть бы.

В кузове, затянутом брезентом, было сумрачно и пахло лекарствами. Угрюмов лежал на носилках, прикрепленных к левому борту. Голова его была замотана бинтами, сквозь которые проступала розоватая сукровица. Левая рука, зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно. Правая временами вздрагивала — словно бы майор госбезопасности даже в забытьи в кого-то пытался стрелять.

Напротив него, на таких же носилках, прикрепленных к правому борту, лежал комиссар Липшиц. Только он уже не дышал. Бинты на его груди и плече пропитались кровью, но кровь засохла, превратившись в бурую корку. Лицо его, обычно суровое, с глубокими морщинами вокруг рта и прищуренными глазами, сейчас казалось спокойным и даже более молодым. Руки он сложил поверх одеяла — правую сверху левой, словно приготовился к погребению.

Валя сидела на ящике между ними, время от времени проверяя пульс Угрюмова и его температуру своими пальцами, на которых вспухли волдыри от ожога, поправляя сползающие повязки, смачивая пересохшие губы водой из фляги. Правая нога ее, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания. Главное, что кость и артерию пуля не задела, значит, можно терпеть.

Рядом с Валей на ватной телогрейке, укрытый шинелью, лежал у ног забинтованный Афганец. Пес был слаб, дышал тяжело, но глаза его оставались открытыми. Он смотрел на Угрюмова, потом переводил взгляд на Липшица, и в этом взгляде было что-то странное, глубокое, почти человеческое.

Петр Скоморохов, молодой санинструктор, сидел у заднего борта на еще одном ящике с перевязочным материалом и держался за раненую левую руку. Ранение в плечо давало о себе знать — рука болела, каждое движение отдавалось неприятной пульсацией. Но он терпел, потому что на войне не принято жаловаться.

— Валя, — позвал он тихо, косясь на Липшица. — Мне кажется, что он умер.

Девушка приподнялась, переключила внимание на комиссара. Потрогала его и отдернула руку. Он уже похолодел.

— Не успели довезти до госпиталя, — сказала Валя и заплакала.

— Но ведь как-то не по-людски получается, — Скоморохов поежился. — Лежит он вот так, напротив живого. Глаза закрыты не до конца, и кажется, словно смотрит на меня, сощурившись.

— Не выдумывай, — одернула его Валя. — Покойники не смотрят. Они просто мертвые. А мы — живые. И наша задача — Угрюмова и других раненых довезти до госпиталя. А комиссара похороним в Юхнове.

Она говорила уверенно, даже жестко, но в глубине души сама чувствовала неправильность происходящего. Комиссар Липшиц, который в последнем бою, раненный, с перевязанной рукой, командовал обороной в середине колонны. Который организовал раненых бойцов в настоящее стрелковое отделение, а сам стрелял из пистолета левой рукой и кричал «Держитесь, братцы!», — этот человек заслуживал большего, чем лежать мертвым в трясущемся грузовике рядом с контуженным майором ГБ и забинтованным псом.

Валя до последнего надеялась, что комиссар выживет. Но раны оказались слишком серьезными. И его немолодой организм, потеряв слишком много крови, все-таки не выдержал. И Валя снова заплакала.

— Ты его карманы проверила? — внезапно спросил Скоморохов, прерывая рыдания девушки. — Может, документы какие? Партбилет?

— Неудобно как-то покойника обыскивать, — буркнула Валя, утирая слезы. — Тем более, комиссара.

— Не обыскивать, а проверить, — поправил Скоморохов. — Вдруг там родным письма? Или важное донесение? Мы же потом все равно в госпитале вещи его сдадим, как положено. А так — сразу знать будем, кому отдавать.

Валя помолчала, раздумывая. Потом вздохнула и перебралась ближе.

— Ты прав, — сказала она. — Надо проверить.

Она осторожно расстегнула карман гимнастерки Липшица. Там лежало несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким, убористым почерком простым карандашом. В другом кармане обнаружился партийный билет. И в нем — фотография. Старая, пожелтевшая, на которой молодой Липшиц в буденовке времен Гражданской войны обнимал женщину с ребенком на руках.

Валя развернула листки. Это были письма. Неотправленные и непонятно кому адресованные исписанные листы, которые комиссар носил с собой, видимо, считая их важными.

— Что там? — спросил Скоморохов, приподнимаясь на своем месте и даже забыв от любопытства о больном плече.

— Какие-то письма, — тихо ответила Валя.

— Прочти вслух, пока едем, — попросил Скоморохов.

Валя оглянулась на Угрюмова — тот лежал с закрытыми глазами, и только веки его подрагивали, выдавая тяжелый, беспокойный сон. Потом она перевела взгляд на Афганца. Пес смотрел на нее внимательно, словно тоже хотел услышать, что же там написано в письмах покойного.

— Ладно, — сказала она и начала читать.

Первое письмо было сыну.

«Мой дорогой Ицик! Прости, что не уберег тебя. Прости, что не смог прийти на помощь тогда, в сорок первом, когда вы попали в окружение. Командиры говорили мне — они прорвутся, и я поверил. Думал, выйдут наши из окружения вместе с тобой. Не вышли. И ты не вышел. И не только ты и твои боевые товарищи, а и тысячи других. Я виню себя каждый день за то, что выжил пока на этой войне, а ты — нет. Но я старался жить за двоих. За себя и за тебя. Воевал, как умел, и мстил, как мог. Бил проклятых немцев, и убил их много. Когда-нибудь, там, на небесах, мы встретимся. И ты не будешь на меня в обиде. С любовью. Твой отец».

Голос Вали дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила. Второе письмо было адресовано не какому-то одному человеку, а сразу многим, словно бы то было даже не письмо, а заготовка обращения на собрании или митинге. Черновик предстоящего выступления. Вот только, комиссар обращался к мертвым.

«Товарищи мои! Братья по оружию, коммунисты, комсомольцы и беспартийные! Вы пали в боях за Родину и революцию, за каждую пядь нашей земли, на которую ступил враг. Но не все дожили до этих новых сражений с немцами. Многие сгинули в застенках, расстрелянные как враги народа, хотя были преданы