него сжалось сердце. Не от жалости к ней, а от понимания, что эта женщина тоже полюбила его. Может даже не меньше, чем Клавдия.

А она все смотрела на него своими ясными глазами и думала о том, что боится его потерять. А еще она очень хотела искупить свою вину перед ним, выдуманную ею же самой, когда не пошла за ним тогда, в Поречной. Отчего, как ей казалось, ее место заняла Клавдия.

— Хорошо, Поля, — сказал он наконец, смягчившись. — Иди собирайся. Только имей в виду: я не смогу тебя защитить, если внезапно начнется бой в лесу…

— Я не прошу защиты, — перебила Полина.

Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась, обернулась и проговорила:

— Коля… Я знаю, что ты любишь Клавдию. Я не собираюсь становиться между вами. Я просто хочу помочь. И я надеюсь, что может быть, когда-нибудь ты меня простишь.

Она ушла, чтобы собраться. Ловец посмотрел ей вслед, потом отвернулся и опять уставился в карту. После контузии мысли его все еще путались и скакали: о Клавдии, о Полине, о погибших, о мести Зиберу. Но попаданец все-таки заставил себя сосредоточиться на главном: «Надо перехватить этого эсэсовца. Клава ждет помощи. И я найду ее. Обязательно».

* * *

В это же время, километрах в восьми от места боя в южном направлении, Франц Зибер проклинал все на свете. Засада на советскую колонну провалилась. Его группа охотников, — те, кого он собирал по крупицам, лучшие из лучших, — была уничтожена. Тильд, Штайнер, Бергер, Петраускас, Мяги, Беккер, Шкловский и остальные, — все погибли. Даже собаки, и те не вернулись из боя. Он один остался среди деморализованных солдат разбитого батальона гауптмана Кранца, которые чудом уцелели, вовремя отступив в лес.

Зибер, конечно, выслал разведку, но доклады не радовали.

— Герр гауптштурмфюрер, — к нему подошел молодой ефрейтор с испуганными глазами из разведгруппы. — Русские подтянули резервы. Шоссе надежно перекрыто. Нам не пробиться на этом участке.

— Я верю. Русские быстро учатся воевать, — процедил Зибер.

Он и сам поднялся на небольшой холм, стоял там на пригорке и смотрел в бинокль на Варшавское шоссе, где двигались маршевые колонны пехоты и обозы с артиллерией. Русские опомнились, подтянули силы, запечатали дыру, через которую можно было прорваться, пересечь дорогу с юга на север.

«Плохо, — подумал Зибер. — Очень плохо. Мы в окружении».

— Сколько вас осталось всего? — спросил он у фельдфебеля Бруно Векслера, который оказался главным командиром среди солдат разбитого батальона, когда перебили всех офицеров.

— Двадцать семь с теми, кто оставался в деревне, герр гауптштурмфюрер. И еще двенадцать раненых. Рации разбиты. Боеприпасов мало.

Двадцать семь солдат в строю. Всего один взвод! Обычные пехотинцы, деморализованные потерями, голодные, потерявшие надежду. С ними не пробьешься к своим дерзкой атакой через шоссе. С ними придется пробираться осторожно и медленно лесами, болотами, прятаться, обходить русские заставы.

— Собрать всех, — приказал Зибер. — Построить.

Через пять минут весь взвод, оставшийся от батальона, стоял перед ним — грязные, обмороженные и обветренные, с опущенными глазами люди, призванные на Восточный фронт из разных концов Германии. Они ждали, что скажет этот странный человек, появившийся среди них так некстати в форме противника. Впрочем, он уже успел сменить одежду на обычный немецкий офицерский пехотный мундир. Запасной комплект оказался в одном из деревенских домов среди вещей покойного гауптмана Кранца. Вот только, размер не пришелся в пору, был побольше. И потому на нем все висело, придавая неряшливый вид. Впрочем, это обстоятельство только добавляло Зиберу злости.

— Солдаты, — сказал он, и голос прозвучал твердо. — Мы попали в тяжелое положение. Русские перекрыли шоссе. Прорваться к своим с боем прямо сейчас у нас не получится. Нас слишком мало, а боеприпасы на исходе.

Он сделал паузу, оглядел их потемневшие лица, обмороженные носы и уши, стиснутые зубы.

— Но это не значит, что мы сдадимся. Мы будем пробиваться на север в обход и просочимся мимо русских постов там, где нас не ждут. Это займет больше времени. Но мы обязательно выйдем к своим. Я обещаю вам это.

— А если не выйдем? — спросил кто-то из заднего ряда.

Зибер усмехнулся:

— Тогда мы умрем, как храбрые солдаты. Умрем за фюрера и Германию с оружием в руках. Без плена и без позора. Кто со мной?

Он смотрел на них, и постепенно в глазах солдат начало загораться что-то. То ли надежда, то ли какой-то азарт. Те, кому нечего терять, всегда идут за смелым командиром.

— Я с вами, герр гауптштурмфюрер! — выкрикнул молодой ефрейтор, тот самый, с испуганными глазами, который только что ходил в разведку. Его звали Фриц Грубер, он был призван из Баварии, и ему было всего девятнадцать лет. А Зибер быстро запоминал верных людей. Этот ему сразу понравился.

— И я! И я! И я! И я! — поддержали другие молодые солдаты.

Молодежь явно была за Зибера. Сомневались, поглядывая со скептицизмом в глазах, только старики, вроде Бруно Векслера, плотного, с лицом бульдога, и Герхарда Пфальца, тщедушного субъекта с вечной спичкой в зубах. Но Зибер не собирался спускать им с рук сомнения в его компетенции.

* * *

Готовясь к выходу в трудный поход, Полина укладывала санитарную сумку — бинты, вату, йод, ножницы, лекарства и все остальное, что могло пригодиться в пути. Руки у нее дрожали от волнения, но она заставляла их слушаться.

«Спокойно, — уговаривала она себя. — Ты нужна. Ты пригодишься. Не раскисай».

Она прекрасно знала, зачем идет. Не только Клавдию выручать. Она хотела быть рядом с Ловцом. Хотела, чтобы он увидел — она тоже сильная, тоже смелая, тоже достойна его любви. И если Клавдия вдруг не вернется, — а такое на войне случается часто, особенно с женщинами, попавшими в плен к немцам, — то она будет рядом. Чтобы утешить. Чтобы заменить. Чтобы…

«Нет, — одернула она себя. — Не смей так думать. Клава жива. Она освободится из плена и вернется. А ты просто помогаешь. Сама ведь побывала в плену. И ничего. Смогла выкрутиться».

— Готова? — Ловец заглянул в кузов уцелевшего грузовика, где она собиралась.

— Да, Коля, — Полина подняла на него глаза. — Иду уже.

Он кивнул, отвернувшись. И пошел дальше.

«Холодный, — подумала она. — Словно ледышка. Вся его душа сейчас там, в том лесу, где