холодно, словно внутри у него был лед, когда он повернул голову в сторону Клавдии.

— Кто такая? — спросил он по-немецки.

— Санитарка, — доложил унтер Пфальц. — Злая, оказывала сопротивление, царапалась. Пришлось по голове ударить.

— Подведите ее ко мне, — приказал Зибер.

Клавдию подтолкнули вперед. Она стояла перед человеком в десантной форме, стараясь держаться прямо, хотя колени тряслись от слабости.

— Ты кто? — спросил он по-русски, с сильным акцентом, но вполне понятно.

— Санинструктор, — честно ответила Клавдия, глядя врагу прямо в глаза, но больше ничего решила не говорить.

Человек в советской десантной форме усмехнулся одними уголками губ, но глаза его оставались ледяными и внимательными, без всяких эмоций.

— Она смелая. Я уважаю смелых женщин. — Он повернулся к унтеру: — Где второй пленный?

— Вот, герр гауптштурмфюрер. Водитель грузовика, — унтер вытолкнул вперед Костю с окровавленной повязкой на голове.

— Допросите его. Я хочу знать, с кем имею дело.

Клавдию отвели в сторону. Она стояла со связанными руками под дулом карабинов и смотрела, как Костю начали допрашивать, спрашивая, кто он, откуда, кто командир колонны. Костя сначала молчал. Тогда его несколько раз ударили по лицу, потом сломали палец на левой руке. Молодой водитель заголосил, запричитал и, не выдержав боли, заговорил.

— Майор Николай Епифанов. Он командир отряда, который сопровождал санитарные машины. Его еще Ловцом называют… — выпалил он сквозь слезы. — А эту санитарку зовут Клавдией… Это его женщина. Майора Епифанова любовница.

«Предатель, — подумала Клава с ненавистью. — Слабак. Не выдержал боли и предал».

Но где-то в глубине души она понимала — не каждый способен терпеть пытки. Не каждый рожден героем. Костя был простым водителем, обычным парнем из деревни. Он не проходил никакой особой подготовки, его не учили молчать под пытками, а только крутить баранку. И он просто сломался. И это было даже не предательство — это была обыкновенная человеческая слабость.

Человек в десантной форме выслушал показания, потом подошел к Клавдии, встал напротив нее, снова ухмыльнулся.

— Значит, ты женщина Ловца, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала заинтересованность, а в глазах мелькнула какая-то хитроватая искорка. — Это меняет дело!

Прибалт перевел слова Зибера, хотя она и без того поняла. Но Клавдия не хотела признаваться.

— Я не его женщина, — сказала она. — У него другая. А я просто его сослуживец. Санинструктор.

— Врешь, — спокойно сказал Зибер. — Я вижу ложь в твоих глазах. Но это неважно. Когда Ловец придет за тобой, я убью его. На этот раз не промахнусь.

— Он не придет за мной, — твердо сказала Клавдия. — Он не бросит свой отряд ради женщины.

— Придет, — так же спокойно и твердо возразил Зибер. — Я знаю таких, как он. Они не бросают своих женщин в беде. И если я предложу ему обмен — он согласится и попадет в ловушку.

К этому моменту все немцы, бежавшие от шоссе, подтянулись на поляну. И Зибер отдал приказ продолжить движение. Клавдии снова связали ноги и кинули плашмя на сани вместе с тяжелоранеными немцами. А Костю толкнули на снег и жестоко закололи штыками, не тратя на него патроны, — он был Зиберу больше не нужен.

* * *

Они двинулись на юг, углубляясь в лес. Немцы сами тащили сани по влажному снегу вместо лошадей. Клавдия оглянулась назад, туда, где за деревьями все еще что-то дымилось, и догорали машины на шоссе. Там остался Ловец, остался отряд, осталась ее прежняя жизнь. И она заплакала. Тихо, почти беззвучно, стараясь, чтобы не услышали немцы.

Выплакавшись, она осматривалась, слушала немецкую речь и разглядывала лица солдат. Все они были другими, не такими страшными, как этот Зибер, у которого внутри чувствовались только лед и жестокость. С виду ее окружали обычные парни. Многие совсем молодые — такие же, как тот Костя, который сломался на допросе и предал ее, а потом поплатился своей жизнью.

Она смотрела на немецких солдат вблизи и думала: «Вот они — враги. Они с виду, вроде бы, не чудовища, а просто обычные люди. Такие же, как все остальные. Только их отправили воевать по другую сторону фронта, пообещав им нашу землю и соврав, что мы тут какие-то нелюди и негодяи, которые не достойны на этой земле жить. И ведь они искренне поверили в эту ужасную ложь! Значит, они хотят в нее верить. Значит, в их сердцах нет места ни для правды, ни для жалости». И от этого понимания Клаве становилось еще страшнее.

Через несколько километров они вышли к какой-то деревне, которую немцы, видимо, использовали как промежуточную базу. Несколько домов, конюшня, колодец. По деревне бродили солдаты в серых шинелях, — еще какая-то полевая часть, оставшаяся в окружении.

Клавдию под охраной отвели в пустой сарай на окраине, бросили на сено, но развязали руки и ноги. Даже дали кружку с теплой водой и кусок черствого хлеба. Потом охранник вышел, закрыв дверь снаружи на засов.

Клавдия осталась одна. Она сидела на соломе, сжимая в затекших руках черствый хлеб, но есть не могла — кусок застревал в горле. Она очень замерзла. А в ее голове пульсировала одна мысль: «Коля, не ищи меня, пожалуйста, не ищи!»

Но где-то глубоко, в самой темной и потаенной части души, другие мысли шептали: «Приди и спаси меня поскорее! Я не хочу умирать здесь, среди врагов. Но я и не хочу жить без тебя».

Глава 16

Когда Ковалева хоронили, Ловец забрал себе его винтовку, — последнюю исправную из тех трех «СВТ» специальной серии, которые им выдали по приказу Угрюмова на полигоне под Можайском при выходе в рейд. С удлиненным стволом, с более мощным оптическим прицелом и с возможностью прикручивать глушитель, имеющийся в комплекте к этому штучному снайперскому оружию. Ловец бережно взял уникальную «Светку», каждая деталь которой была тщательно обработана вручную. А еще эта винтовка хранила в себе память о погибшем друге.

Потери отряда были на этот раз очень тяжелыми. Ковалев запомнился Ловцу спокойным, уравновешенным, рассудительным человеком, опытным охотником, умевшим читать лес, как открытую книгу. Лейтенант Горчаков, который тоже погиб, запомнился вечно хмурым, чем-то озабоченным, немного ворчливым, но очень профессиональным сапером, надежным, как скала, что он и показал в последнем бою, прикрыв хвост колонны, погибнув, но удержав позиции. Горькое сожаление вызывала у Ловца и