Он сидел напротив за круглым столом, накрытым белой скатертью. На шее у него красовался Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. Анна рассматривала награду, улыбаясь краешком губ, и думала: «Сколько же русских жизней стоит эта железка? Десять? Сто? Тысячу?»

— Вы мне льстите, герр штурмбанфюрер, — ответила она, опуская ресницы. — Женщина в моем положении не может быть восхитительной. Только благодарной.

— Благодарность мне не нужна. Мне нужна ваша искренность, — Хорстер отодвинул стул, встал, подошел к окну. Тяжелые бордовые шторы были задернуты, как и всегда, но он все равно поправил их, — привычка человека, который никогда не забывает о снайперах в окнах напротив.

Анна подняла на него глаза. В них не было страха — только легкое недоумение, как у женщины, которую просят о чем-то неприличном, когда они проговорила:

— Я искренна с вами. Насколько это возможно для женщины, которая потеряла все.

— Все? — Хорстер выглядел удивленным. — У вас же есть я!

Она заставила себя улыбнуться. Тепло. Доверчиво. Так улыбаются женщины, которые наконец-то нашли защиту. А про себя думала в этот момент: «Если бы ты знал, Карл, кого ты пригрел на своей груди. Если бы ты знал, как я ненавижу твои руки, твой запах, твой голос. Как я считаю минуты до того момента, когда смогу вымыться после того, как ты уйдешь».

— Я знаю, — сказала она вслух. — И я благодарна судьбе за эту встречу с вами, дорогой Карл.

Хорстер подошел ближе, взял ее руку, посмотрел в глаза.

— Я должен уехать в Смоленск на три дня, — сказал он негромко. — Потому не могу остаться. Выезжаю сегодня в полночь. Вы будете одна.

— Я привыкла, — ответила Анна. — Война разлучает.

— Да. Война. — Хорстер посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Я оставлю вам охрану. Два человека у подъезда и служанка внутри. Не выходите на улицу без крайней необходимости. В городе неспокойно.

Она кивнула.

— Я поняла.

Он встал, поправил мундир, прошелся по комнате. Остановился у тумбы, на которой стоял его портфель. Раскрыл его, заглянул внутрь. Там лежали служебные бумаги и какие-то папки. Он взял одну из папок, пролистал, положил обратно. Анна заметила, что эта папка помечена красным: «Sonderaktion 'Jäger» — «Особая операция 'Охотник».

Хорстер перехватил ее взгляд и тут же спросил:

— Вас интересуют мои бумаги, фрау Зуева?

— Меня интересует только моя безопасность, Карл. — Анна зевнула, прикрыв рот ладонью. — Извините, сегодня был трудный день. Раз вы уходите, то я, пожалуй, лягу спать пораньше.

Он кивнул, убрал папку обратно в портфель.

— Спокойной ночи. Увидимся через три дня.

Уходя, он поцеловал ей руку — сухо, церемонно, без страсти. Затем вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и сигарет.

Анна подождала, пока затихнут шаги в коридоре, потом подошла к двери, прислушалась. Охрана, — двое, как и сказал Карл, — переговаривались на лестничной клетке. Но слов было не разобрать. Она вернулась в комнату, села на кровать, сняла туфли, легла. И заплакала. Тихо, почти беззвучно, в подушку, чтобы не услышала служанка, которую тоже приставил к ней Хорстер. Анна Зуева чувствовала себя в мышеловке.

Глава 19

Когда уже над лесом догорал закат, следы привели отряд к небольшой деревеньке. Она возникла впереди из серой лесной мглы внезапно, как только чаща поредела, — десятка два изб, разбросанных по берегу неширокой замерзшей речушки, протекающей сквозь лес. Половина домов превратилась в сожженные пепелища с почерневшими печками, сиротливо торчавшими на месте жилья. Еще несколько изб не сгорели, но стояли разрушенные, с покосившимися заборами и провалившимися крышами. Ни жителей, ни скотины, ни собак, — ни единого признака обычной деревенской жизни. Только черные провалы окон, смотрящих на лес, как пустые глазницы.

Ловец поднял руку. Отряд замер за его спиной на краю леса в густых зарослях молодого осинника. Он достал бинокль, — трофейный, цейсовский, забранный у убитого немецкого офицера еще под Поречной, — и принялся вглядываться в дома на пригорке.

— Тишина в деревне, — прошептал Смирнов, залегший справа. — Словно вымерли все.

— Не вымерли, — Ловец кивнул в сторону дальней избы, где из печной трубы поднималась тонкая струйка дыма. — Видишь, как дым стелется? Значит, протопили наспех на сыроватых дровах. Немцы там.

Чодо подполз ближе. Здоровой рукой он указал на снег перед деревней:

— Вон там следы саней, командир. Обрываются у того сарая с левого края. Свежие следы, сегодняшние. Немцы здесь. И Клава здесь. Я чувствую.

Ловец повернулся к Смирнову, потом жестами подозвал поближе Панасюка и Чодо, чтобы выдать им указания:

— Деревня небольшая. Да и половина домов сожжена. Немцы сидят тихо. Похоже, они собираются отдохнуть, дождаться темноты, а потом идти дальше. Может быть, готовят быстрый прорыв к своим в ночи. — Он провел пальцем по карте, которую держал раскрытой на сумке-планшете. — Немцы могут попытаться просочиться через болото ночью, сделать крюк, чтобы выйти к шоссе и перейти его там, где у наших пока редкие патрули. Я на их месте поступил бы также.

— Значит, надо брать их сейчас, — сказал Панасюк, хмурясь. — Пока они не ушли.

Ловец кивнул.

— Правильно. Надеюсь, что твои пулеметчики к бою готовы? Поставишь пулеметы с правого фланга, за гумнами. Прижмете немцев плотным огнем к земле. Не давайте им уйти в лес. А ты, Смирнов, со своими людьми снимешь вон того часового, — Ловец указал особисту направление, где в сотне метров к ним боком стоял немец с карабином, — потом зайдешь с левого фланга, через огороды. Чодо, возьмешь трех разведчиков и зайдешь с тыла, через тот сарай, где сани. Ваша задача — найти Клавдию и вытащить ее.

— А вы, товарищ майор? — спросил Панасюк.

— Я и еще двое метких стрелков — в центре. Спины нам пусть прикроют два твоих резервных пулеметных расчета, — Ловец приготовил к бою винтовку Ковалева, проверил оптику, потом продолжил. — Буду бить немцев точечно. А пулеметчики в это время станут отвлекать внимание на себя. Я прикрою от немецких стрелков. А вы сначала атакуйте тихо, без криков. Слышишь, Смирнов? Глушители применяйте, в ближнем бою работайте ножами. Чем меньше шума, тем больше шансов, что они не успеют организовать оборону, как следует.

— Понял, — сказал младший