в относительной тишине своей спальни, как до меня донесся первый крик с подъездного пути.

И понеслось.

Следующие несколько часов превратились в сплошной, оглушительный хаос. Казалось, все дороги Империи вели в этот день в мою усадьбу. Ко двору одна за другой подкатывали кареты, кибитки, а кое-кто и просто на крестьянских телегах. Из них высыпались, вылезали, выпрыгивали десятки людей всех возрастов и состояний.

Воздух наполнился гулом десятков голосов, сливавшихся в один сплошной гвалт:

Радостные (и не очень) возгласы при встрече: «Аделаида, родная, сколько лет, сколько зим!» — «Боже, Годфри, ты растолстел!» — «Смотри-ка, а Робер-то уже здесь!»

Детские крики: Малыши, ошалевшие от долгой дороги и чуждой обстановки, ревели в три ручья. Ребята постарше с визгом носились по снегу, а потом, с мокрыми валенками, врывались в холл, создавая панику.

Родительские окрики: «Антош, немедленно вернись!» — «Маришка, я кому сказала, не бегай!» — «Да где же этот вечно теряющийся шарф?!»

Громкие указания и вопросы: «Эй, человек, куда грузить сундуки?» — «А наша комната на втором этаже или в мансарде?» — «Можно мне покои поближе к уборной?»

Слуги, и мои, и присланные Ричардом, метались как угорелые, пытаясь уследить за всем сразу. Дворецкий с лицом, выражавшим стоическое принятие судьбы, пытался одновременно проверять списки, указывать дорогу и успокаивать разгневанную тетушку, чей багаж почему-то повезли не в ту сторону.

Я стояла наверху, на лестничной площадке, наблюдая за этим бедламом. Картина напоминала муравейник, в который ткнули палкой. Внизу кипела, бурлила и шумела вся моя большая, неугомонная, вечно недовольная и вечно чего-то требующая родня. Были здесь и дальние кузены с семьями, которых я видела лишь на фамильных портретах, и пожилые тетушки с целым штатом приживалок, и молодые дворяне, с интересом оглядывавшие обстановку.

И сквозь этот шум и гам я поймала взгляд Ричарда. Он стоял в дверях библиотеки, тоже наблюдая за происходящим. На его лице не было ни ужаса, ни раздражения — лишь легкая, философская усмешка и поднятая в немом вопросе бровь, словно он спрашивал: «И ты с этим одна справлялась?»

Я ответила ему едва заметным вздохом и покачиванием головы. Нет, не справлялась. Раньше бы этот вид вселил в меня панику и желание сбежать. Сейчас же я чувствовала лишь усталую решимость. Буря обрушилась на нас во всей своей красе. Но на сей раз я смотрела на нее не из хрупкой лодчонки, а с крепкого, надежного корабля. И что самое главное — у меня был капитан, который знал, как вести его сквозь любые волны.

Глава 29

В тот же день, за обедом, я объявила о своей скорой свадьбе с Ричардом.

Обеденный зал, и без того шумный, был переполнен. Воздух гудел от разговоров, звона посуды и смеха. Я дождалась относительной паузы, когда слуги разносили главное блюдо, и мягко, но четко позвонила в серебряный колокольчик, стоявший возле моей тарелки. Разговоры стихли, все взгляды устремились на меня.

Я поднялась с места, чувствуя, как десятки глаз впиваются в меня. Ричард сидел рядом, его лицо было спокойным и невозмутимым, словно высеченным из гранита.

— Дорогие родственники, — начала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и уверенно. — Я собрала вас здесь, чтобы разделить со мной радостную новость. Через две недели в этой усадьбе состоится моя свадьба.

Я сделала небольшую паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Я выхожу замуж за его светлость, герцога Ричарда Горда Мартанарского.

Наступила мертвая тишина. Абсолютная, оглушительная. Казалось, даже пламя в камине перестало потрескивать. Затем тишину взорвал не единый возглас, а какофония самых разных реакций.

Тетушка Аделаида побледнела, как полотно, и ее вилка с грохотом упала на тарелку.

— Герцога? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, почти физическая боль. — Но… но как?.. Лилиана… моя бедная Лилиана… — Она с тоской посмотрела на свою дочь, чье и без того бледное лицо стало совершенно восковым. Все ее планы рухнули в одночасье.

Дядюшка Годфри откашлялся, его лицо побагровело.

— Поздравляю, племянница, — произнес он, но в его голосе не было ни капли радости, только ледяная вежливость. — Весьма… неожиданно. И несколько поспешно, не находите? Возникают вопросы о… благоразумии. — Его взгляд скользнул по Ричарду, пытаясь оценить, не шарлатан ли он.

Кузен Робер первым сорвался с места с неестественно широкой улыбкой.

— Вот это новости! Поздравляю, кузина! Ваша светлость! — Он почти побежал вокруг стола, чтобы пожать Ричарду руку, словно надеясь, что удача жениха перекинется и на него. — Это же открывает такие перспективы для семьи! Новые связи, новые возможности!

Но его энтузиазм потонул в нарастающем гуле. По столу прокатился ропот. Слышались обрывки фраз: «…и когда она успела?..», «…герцог, вы слышите?..», «…а приданое? Наверняка все уйдет ему…», «…и где же справедливость?..»

Я видела, как сжимаются губы, как в глазах мелькает зависть, разочарование и злорадство. Ни одного искреннего поздравления. Только расчет, только переоценка собственных шансов и возможностей.

Я стояла, все так же улыбаясь, но внутри все похолодело. Их реакция была предсказуема, но от этого не становилась менее отталкивающей.

И тогда раздался спокойный, властный голос Ричарда. Он не встал, лишь отодвинул свою тарелку и обвел собравшихся взглядом, в котором внезапно вспыхнула сталь.

— Благодарю за столь… теплый прием, — произнес он, и его тихий голос перекрыл гул, заставив всех замолчать. — Что касается благоразумия и поспешности, то эти вопросы лежат исключительно в компетенции маркизы и моей. А что до перспектив… — он медленно перевел взгляд на Робера, и тот невольно отступил на шаг, — то я всегда забочусь о тех, кто искренне предан моему дому. И моей будущей супруге.

Его слова повисли в воздухе, ясные и недвусмысленные. Он не просил одобрения. Он констатировал факт и расставлял приоритеты. Воздух в столовой снова застыл, но на сей раз от страха и осознания собственной никчемности перед герцогской властью.

Объявление было