чем беснующаяся толпа, веревки или барахтающийся в снегу старик Алтман. Как бы они периодически ни цапались, это была ее семья. Ее единственная семья, выбранная.

– Ладно, давай я просто оденусь и уйду. Никто все равно ничего тебе не сделает, а зачем тебе родную кровь проливать? – Джейлис запоздало поняла, что все еще сжимает во вспотевших пальцах лопату, и отставила ее в сторону, к шкафу. – А то я ж насмерть замерзну, если так на мельницу побегу, да? Поэтому я просто накину что-нибудь и исчезну, не переживай, хорошо?

Она старалась говорить спокойно, ласково, но все равно в тон лезла нервная усмешка. Лучше бы, конечно, попытаться расколдовать тетушку, но как? Джейлис могла бы посмотреть что-нибудь из ее прошлого или будущего, но это вряд ли сейчас поможет. Да и для колдовства Джейлис надо бы успокоиться, заглянуть внутрь себя, слиться с рекой времени – а как это сделать, если тебя сейчас убивать явятся?

Может, попросить тетушку коснуться амулета? Хуже точно не будет.

– Никуда ты отсюда… не уйдешь, – прерывающимся голосом ответила тетушка. – Своими руками… гадину…

Ее трясло, губы подрагивали. Джейлис отстраненно подумала, что воду, которую пил бедный Арне, пили вообще все в деревне, включая тетушку, да и саму Джейлис. И если дело именно в ней, то, возможно, совсем скоро тетушка так же будет ползать по полу и плеваться пеной, и кто его знает, что случится дальше.

Дитер. Нужно было как можно скорее рассказать ему: уж если кто и сумеет все наладить, то только он.

– Ладно, ладно, все поняла, – губы Джейлис скривились в нервной усмешке. – Пойду-ка я отсюда…

– Нет, – просто ответила тетушка и махнула рукой. За спиной Джейлис лязгнул засов. Но разве это возможно? Тетушка же потеряла магию! Джейлис медленно повернула голову и тупо уставилась на запертую дверь.

– Да как?!..

– Сама все исправлю, – не своим голосом продолжила тетушка, тяжело шагая на кухню. – Если уж я змею на груди пригрела, если не заметила…

Джейлис бросилась к двери и попыталась отодвинуть засов, но тот застрял намертво, будто за несколько мгновений успел примерзнуть. Тетушка медленно возвращалась, продолжая бормотать что-то себе под нос, и Джейлис поняла, что сейчас умрет. Раньше она держалась, а теперь ее как будто в ледяную прорубь швырнули: даже вдохнуть толком невозможно, не то что думать.

Джейлис ринулась вверх по лестнице, на чердак – и только на ступеньках поняла, что попробовать удрать через окно было бы разумнее. Последняя ступенька коварно врезалась в голень, заставив заорать и упасть прямо на грязные доски. Сквозь щели Джейлис отлично видела, как тетушка выходит из кухни. С топором.

– Убью заразу!

Да уж, Дина с Хейцем вообще не преувеличивали: такое увидишь – долго еще человека по широкой дуге обходить будешь.

Пока Джейлис лихорадочно раздумывала, что же ей делать, тетушка подбежала к лестнице и с ревом опустила топор на ступеньки. Раз, и другой, и третий.

– Проклятая ведьма, проклятая, как ты смеешь, как смеешь… – бормотала она, в щепки разнося лестницу. Дрожа, Джейлис подползла ближе к небольшому оконцу. Выбраться из такого, конечно, было невозможно, да и переломать ноги в населенной безумцами деревне совершенно не хотелось, но что-то тянуло к воздуху. В куче хлама под окном нашлась небольшая сковорода, и Джейлис со всей силы ударила ей по стеклу.

– Убийца! – надрывалась внизу тетка. Судя по доносящимся звукам, после лестницы она переключилась на мебель и стены. Стараясь не плакать, Джейлис высунула лицо в разбитое оконце, сжала амулет в руках и зажмурилась. Она видела мельницу, ее черные старые стены, покрытые тончайшим слоем муки или пыли. Ее высокие потолки и ребрами торчащие балки. Ее огромные могучие паруса. Ее паучьи лапки. Ее несуществующее сердце.

– Мне нужна твоя помощь. Иди сюда, – сказала Джейлис спокойно и негромко. Неожиданно ее голос словно заполнил весь дом, всю деревню, даже весь лес вокруг. Так солнечные лучи пронизывают воздух.

Джейлис отдала магии приказ. И у магии не было шанса ослушаться.

* * *

– Ладно, если маг умрет, то и мельница тоже разрушится. А если, наоборот, мельницу, скажем, сжечь? – спросил Эйлерт. Очень хотелось узнать все, до последней капли, но если обычно им двигала любознательность, то теперь это была лишь попытка хоть как-то успокоиться. Сделать страшную правду понятной, нормальной, встроить ее в привычный мир.

А еще, раз уж знание запретное и тайное, о нем совершенно точно никто ничего не писал.

С самого начала Эйлерт старался не смотреть на Марко даже мельком, зато Марко так и жег его ненавидящим взглядом. Наверное, вспоминал их последнюю ссору, а может, вообразил, что если соперника не станет, то Джейлис как коза на веревочке перейдет к нему – ну а какие еще у нее варианты? Как можно любить ту, кого считаешь настолько глупой и безвольной…

Пальцы никак не желали спокойно лежать на полу, всё тянулись сложиться в знак чтения мыслей, но Эйлерт догадывался, что его отчаяние сейчас слабее ярости Марко. А значит, мало того, что ничего не получится, Марко еще и заметит вторжение и начнет орать.

Да и нужно ли знать, что именно Марко обо всем этом думает? Либо ему тоже плохо и тошно, и от этого поднимет голову и без того гигантское чувство вины, либо он продумывает, как жертву принести, и тогда станет противно и горько, что все эти годы ничего для него не значат.

Как ни печально было это признавать, но учитель оказался прав. Не порви Эйлерт с родителями, продолжай с ними общаться – полураздавленная, едва дышащая любовь, пробивающаяся ростками из-под стыда, очень бы его выручила. Или нет, ведь врать магии осмеливаются только очень смелые и очень недальновидные люди. Теперь же, после ритуала четырех ветров, Эйлерту оставалось лишь выбирать между на самом деле важными для него людьми. Учитель. Марко-почти-старший-брат, нескладный, обиженный на весь мир, неужели не заслуживший хотя бы нескольких счастливых лет? Стефан, братец младший, вообще еще ничего в жизни не повидавший и только-только начавший с ними оттаивать.

И Джейлис.

Смелая, умная, искристая, словно речка апрельская. С нею точно бы все получилось, и такая мельница никогда бы его не подвела, но даже теоретические, даже самые беглые мысли о подобном вызывали тошноту. Жить внутри, пользоваться защитой, убивать по капле того, кого любил сам, кто любил тебя, помнить его смех, его улыбку и понимать, что никогда больше их не увидишь в деревянных стенах, – разве так маг не превращается в стеклянного угря какого-то? И разве стоит этого даже самая могущественная магия?

– Мельница сопротивляться