внес решающий вклад в победу фашистов в Испании, и впоследствии о нем вспоминали как об «одном из тех, кому Франко обязан своей властью»[396]. В 1937 г. он все еще отказывался прислушиваться к своему другу и заместителю Хансу Остеру, который пытался открыть ему глаза на истинную природу нацистского режима, и оставался убежденным национал-социалистом. «Я требую, чтобы вы твердо поддерживали национал-социалистическое государство, – говорил он своим офицерам. – В идеях Адольфа Гитлера запечатлен подлинный солдатский дух: честь и чувство долга, храбрость, боеготовность, готовность к самоотдаче и самопожертвованию, лидерство, товарищество и чувство ответственности»[397]. Адмирал считал Гитлера консервативным националистическим лидером, намеренным восстановить былую славу Германии.

Несмотря на свое националистическое мировоззрение, Канарис никогда не одобрял наиболее бесчеловечные аспекты нацистской идеологии. Как ни удивительно для человека с таким прошлым, он проявлял сострадание к бедам невинных людей и не мог оставаться в стороне, когда они страдали. Он помогал немецким евреям еще до войны и никогда не относился к их ненавистникам, даже преданно служа нацистскому режиму. Известная антисемитская газета Der Stürmer осуждала его и его жену Эрику за то, что они регулярно ходили в принадлежащие евреям магазины[398].

Как и в случае многих других будущих заговорщиков, отношение Канариса к Гитлеру менялось постепенно, под действием накопительного эффекта. Дело Фрича вкупе с началом войны заставило его прислушаться к Остеру и Донаньи, с которыми он вместе работал. Следующим поворотным моментом стала польская кампания, запятнанная немецкими зверствами. В то время Канарис занимался организацией множества разведывательных и диверсионных операций, прилагая особые усилия к отправке разведчиков в другие страны, включая британские колонии. Он часто выезжал из Берлина на места, и обстановка в оккупированной Варшаве его ужаснула. Хайнц Хёне писал:

Виды разрушений в Польше оставили на Канарисе неизгладимый след. Сухопутная война была ему в новинку. Его представления о войне опирались на воспоминания о крейсерах, издалека обстреливающих друг друга, и дополнялись ритуалами, традиционными для моряков-джентльменов. Но тут была война иного рода, вакханалия массовой резни и тотального разрушения, битва фанатичных убеждений и идеологий, которая велась посреди горящих городов и на обломках национальной культуры. Увиденное пробудило в нем чувство личной и национальной вины, вскоре кристаллизовавшееся в мысль, которая будет чем дальше, тем больше его мучить: «Бог вынесет нам приговор»[399].

«Канарис был чистым интеллектуалом, – свидетельствовал его соратник Эрвин Лахоузен, – интересной, очень своеобразной и сложной личностью; он ненавидел насилие как таковое и поэтому ненавидел и презирал войну, Гитлера, его систему и особенно его методы. Как на него ни посмотри, Канарис был человеком»[400]. Прекрасно понимая, что служит стороне, ответственной за злодеяния, он нашел способ жить в ладу с совестью. Помимо выполнения своих официальных обязанностей и поддержки Сопротивления, он прилагал все больше усилий для спасения отдельных жертв. Он делал это по просьбе старой знакомой, жены бывшего польского военного атташе в Берлине:

Во время поездки в Познань к Канарису обратилась за помощью растерянная бледная женщина. Адмирал раздраженно уставился на нее, и ее черты лица показались ему смутно знакомыми. Это была мадам Шиманьская, жена польского военного атташе и хозяйка популярного салона в довоенном Берлине… Она не имела представления о местонахождении своего мужа… Рыдая, мадам Шиманьская рассказала Канарису историю своего спасения и выразила стыд за явную нехватку решительности у польских войск. Канарис утешал ее: «Не огорчайтесь… Польская армия сражалась хорошо и храбро». Однако когда она попросила разрешения уехать к матери в Варшаву, он покачал головой. «Я бы не ехал в Варшаву. – Он подошел к большой карте и провел по ней пальцем. – Швейцария – вот лучшее место». Канарис подготовил документы, которые позволили мадам Шиманьской и ее детям устроиться в окрестностях Берна; там она нашла квартиру, адмирал иногда навещал ее во время поездок в Швейцарию. Он также стал передаточным звеном в переписке между нею и ее матерью в Варшаве. Узнав, что мать проживает на улице Улонска, он попросил руководителя абвера в Варшаве Горачека отвезти его туда. «Мы отправимся к старой пани и расскажем, что с дочерью и ее детьми все в порядке»[401].

Канарис также старался спасать евреев. Один из них – раввин Йосеф Ицхок Шнеерсон, более известный как Любавичский ребе, духовный лидер Хабада – любавичского хасидизма. Немногие знали и знают, что за этой операцией стоял сам Канарис[402].

Как и многие другие еврейские общины в Европе, любавичские хасиды не были готовы к атаке нацистов и оказались застигнуты врасплох. Когда стало ясно, что немцы вскоре оккупируют Польшу, ребе Шнеерсон приказал принять чрезвычайные меры. Он велел всем студентам варшавских иешив, имеющим американское гражданство, немедленно уезжать, а сам отправился в польскую столицу, чтобы спасти свою драгоценную библиотеку. К несчастью, через несколько дней после его приезда вермахт занял Варшаву. Среди хасидов поползли слухи, что старый раввин (гражданин Латвии) оказался в ловушке в оккупированной столице и даже серьезно ранен. Лобби Хабада в Соединенных Штатах пришло в движение. Некоторые хасиды, имевшие связи в правительстве, призвали Госдепартамент оказать давление на немцев, чтобы спасти Любавичского ребе. Это отняло много времени, но в конце концов усилия принесли плоды, и на каком-то этапе к делу подключился даже госсекретарь Корделл Халл.

Американцы связались с человеком по имени Гельмут Вольтат, высокопоставленным немецким дипломатом и противником войны. Вольтат немедленно пришел к выводу, что спасение столь видной личности может побудить американцев к посредничеству между Германией и Британией. Как и многие немцы, он серьезно переоценивал силу еврейского лобби в Соединенных Штатах. Разумеется, Вольтат не мог действовать в одиночку, поэтому он связался с Канарисом и попросил помощи.

Канарис, поддержав мирную инициативу Вольтата, рьяно взялся за выполнение задания. Он поручил операцию двум агентам абвера – Эрнсту Блоху, еврею по происхождению, и Йоханнесу Горачеку, свободно говорившему по-польски. Им было приказано отправиться в Варшаву, найти Шнеерсона и безопасно переправить его в Ригу, на тот момент еще не оккупированную немцами. Блох и Горачек приехали к раввину на военной машине в сопровождении вооруженных солдат. Чтобы успокоить перепуганных иудеев, решивших, что солдаты намерены их убить, Блох назвался евреем. Хаим Либерман, секретарь ребе Шнеерсона, позже свидетельствовал, что агент Канариса надел свою медаль времен Первой мировой, чтобы к машине не цеплялись немецкие солдаты[403]. В результате ловкой операции абвера раввин тайно попал в Берлин, затем в Ригу, а потом оказался на корабле, направлявшемся в Соединенные Штаты. Он так и не узнал, что обязан жизнью главе абвера.

К 1940 г. друзьям и