– на том основании, что это противоречит правилам безопасности и за такое его могут приговорить к смертной казни. Модель упорствовал, и Шмундт все же сдался. Герсдорф внимательно слушал. После этого Шмундт заметил, что проверял список приглашенных и Герсдорфа там нет. Здесь заговорщикам повезло: Модель бурно запротестовал, заявив, что не разбирается в русском оружии. А если Гитлер задаст вопрос, на который он не сможет ответить? Он потребовал, чтобы Герсдорф сопровождал его и отвечал на все технические вопросы фюрера. Шмундт уступил и включил Герсдорфа в список приглашенных. Позже Герсдорф писал: «20 марта я провел в арсенале, чтобы изучить возможности покушения. Повсюду трудились рабочие – и во дворе музея, где предполагалось проводить церемонию, и в самих выставочных залах. Поставили трибуну для ораторов и сцену для филармонического оркестра. Всю площадь украсили цветами. Среди рабочих беспрестанно шатались солдаты СС и СД… охраняя место днем и ночью»[388].

Герсдорф понял, что спрятать бомбу в выставочном зале не удастся. За безопасностью следили добросовестно, помещение было слишком большим, и невозможно предугадать, где точно решит остановиться фюрер. Можно было бы заложить бомбу под трибуну во дворе, но ее денно и нощно охраняли эсэсовцы. Герсдорф пришел к выводу, что ему придется носить бомбу с собой и взорвать, когда он окажется рядом с Гитлером, то есть убить себя вместе с диктатором. В 22:00, когда он сидел в своей комнате в отеле «Эден», погрузившись в раздумья, в дверь постучал Шлабрендорф, который принес бомбу с десятиминутной отсрочкой взрыва. Герсдорф вспоминал:

Я прибыл в цейхгауз поздним утром 21 марта… В 11:00 начали собираться офицеры и партийные чиновники, но они не знали, что церемония начнется только в 13:00. Несколько знакомых пытались заговорить со мной; должно быть, я произвел на них впечатление рассеянного мечтательного человека… После 7-й симфонии Брукнера Гитлер начал выступать. Я слушал его лишь время от времени… Помню, что, несмотря на оптимистические прогнозы относительно положения на фронте, он в мистических выражениях говорил о «сумерках богов». Я не знал, сколько он планировал выступать, поэтому не мог активировать взрыватель во время речи[389].

Закончив выступление, Гитлер вошел в арсенал вместе с Герсдорфом, Герингом, Гиммлером, Кейтелем, фельдмаршалом Боком и несколькими другими офицерами. Герсдорф начал рассказывать фюреру об экспонатах, но Гитлер не стал слушать и вместо этого лихорадочно прошел к двери. Через 50 секунд по радио под барабанную дробь объявили, что Гитлер покинул арсенал и отправился осматривать почетный караул у Могилы неизвестного солдата[390]. Герсдорф позже рассказывал историку:

Вот так окно возможностей для покушения закрылось, потому что взрывателю требовалось не менее десяти минут даже при нормальной температуре [и еще больше, если было холодно]. Жизнь Гитлеру спасло изменение в программе, сделанное в последний момент, – типичный прием его хитрой системы безопасности. Тресков слушал трансляцию церемонии в Смоленске с секундомером в руке. Когда он услышал, как диктор объявил об отбытии [Гитлера] из цейхгауза, он понял, что план не сработал[391].

Герсдорф до конца оставался активным участником движения Сопротивления, но сам больше не пытался убить Гитлера. Тресков также поклялся продолжать, но заговорщикам по-прежнему не везло. В начале марта, незадолго до провала покушения в Смоленске, Беку диагностировали рак желудка. Бледный и подавленный, он превратился в тень самого себя, и члены ближнего круга были удручены его состоянием. «Только сейчас становится понятна его важность», – сказал Кайзер одному из участников заговора, соглашаясь, что «люди готовы принимать во внимание только его [Бека]. Никто не может его заменить. На первый план должен выйти Вицлебен, но он не государственный деятель… Да хранит Господь Бека»[392].

Месяц спустя власти арестовали и допросили по подозрению в государственной измене Фрица-Дитлофа фон дер Шуленбурга, одного из самых активных заговорщиков в армии. Его освободили только благодаря вмешательству высокопоставленных офицеров. Бек, Гёрделер и Хассель чувствовали, что тоже находятся под наблюдением гестапо. Пространство для маневра стремительно сужалось[393].

Тресков, строго придерживавшийся правил предосторожности, под подозрение не попал, но он понимал, что такое положение не продлится вечно. Все чувствовали, что близится ужасная катастрофа. И 5 апреля 1943 г. она случилась. В штабе в Смоленске Тресков узнал, что гестапо обыскало кабинеты абвера в Берлине, изъяло множество инкриминирующих вину документов и арестовало Ханса фон Донаньи. Но что еще хуже, генерал-майора Ханса Остера, сердце и душу антинацистского военного заговора, отстранили от командования и посадили под домашний арест. Мозговой центр Сопротивления в Берлине рушился.

14

Кодовое имя u–7:

Спасение и крах

Берлинская штаб-квартира немецкой военной разведки (абвера) на набережной Шпрее была серым унылым офисным зданием. В этой спартанской, невзрачной обстановке работала и верхушка антинацистского военного Сопротивления, пользуясь прямой поддержкой главы организации адмирала Вильгельма Канариса. Ханс Остер и его правая рука доктор Ханс фон Донаньи, выполняя служебные обязанности и занимаясь подпольной деятельностью, находили время и силы для проведения сложных операций по спасению евреев, обращенных евреев и их родственников.

Ни одной подобной операции не было бы организовано без согласия и активной поддержки адмирала Канариса. «Маленький адмирал», как его называли, был противоречивой фигурой. Невысокий, тихий, седой опытный разведчик поддерживал прекрасные рабочие отношения с большинством лидеров национал-социализма. Благодаря его необыкновенному умению вести двойную и тройную игру даже фанатичные нацисты не верили в возможность его сотрудничества с предателями и заговорщиками[394]. В абвере его знали как строгого и крайне недоверчивого начальника, не отличавшегося ни общительностью, ни дружелюбием. Он проявлял холодность даже в отношениях с собственной семьей. В целом он был мизантропом, предпочитавшим компанию Зеппля и Сабины, своих любимых такс. Каждый день он приводил их в свой кабинет и иногда запирал дверь, чтобы часами играть с ними. Его биограф Хайнц Хёне упоминает, что человек, не любящий собак, не мог рассчитывать на его благосклонность. Другое его уязвимое место – рост: к слишком высоким офицерам в его ведомстве относились предвзято – их часто выгоняли и оттесняли на второй план[395].

Мало кто сомневался в верности Канариса Гитлеру и нацистскому режиму. При Веймарской республике он прослыл монархистом и ярым противником демократии. Он состоял в нескольких антиправительственных ячейках праворадикального толка и участвовал в деятельности террористической организации «Консул». Неизвестно, имел ли Канарис непосредственное отношение к убийствам веймарских политиков, совершенным этой группой, но он содействовал террористам в добывании денег и, возможно, даже боеприпасов. Он также печально известен тем, что помогал еще одному хорошему другу, испанскому диктатору Франсиско Франко, свергнуть молодую Вторую Испанскую Республику в ходе кровавой гражданской войны. Канарис