Я повернулся. Медленно, давая себе время оценить ситуацию, прежде чем открывать рот.

Дар рисовал над её головой картину, от которой не хотелось злорадствовать. Страх поднялся до пятидесяти трёх процентов, гордость держалась на жалких двенадцати, а остальное было размазано между отчаянием и какой-то детской, совершенно не свойственной Злате надеждой, что человек, которому она упорно гадила в тапки, окажется единственным, кто не пройдёт мимо и захочет ей помочь.

— Ярцева, — сказал я. — Я тебе отказал, и ты решила меня проучить. Натравила на меня людей, которые понятия не имели, что их используют, и теперь один из них при смерти, а его брат приехал в Сечь за твоей головой. И после всего этого ты стоишь здесь и просишь о помощи именно меня. Ты вообще понимаешь, как это звучит?

Злата молчала. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с размокшей кровью на губе, и она даже не пыталась вытереться. Подбородок, который минуту назад торчал вверх как штык, медленно опускался, будто из неё выпускали воздух.

— Я не прошу тебя меня прощать, Артём… я всё понимаю… — выдавила она. — Но я прошу тебя просто не дать мне умереть… пожалуйста…

Я смотрел на неё и вспоминал ученицу из прошлой жизни. Тоже рыжая, тоже наглая, тоже считала, что весь мир существует исключительно для того, чтобы она могла вытирать об него ноги.

Талантливая до зубовного скрежета, реакция как у кошки, да ещё и удар поставлен от природы. Но характер у неё был настолько невыносимый, что тренеры сбегали от неё быстрее, чем она успевала выучить их имена.

На первой тренировке она послала меня матом, причём так виртуозно, что я невольно прифигел от её словарного запаса в столь юном возрасте. На второй попыталась ударить, когда я пытался выправить ей стойку. А на третьей разрыдалась прямо на ринге, посреди разминки, без всякой причины, и когда я усадил её на скамейку и дал воды, она рассказала, что дома её бьёт отчим. Не шлёпает, не воспитывает, а именно бьёт, регулярно и со знанием дела, потому что мать работает допоздна, а эта сволочь считала маленькую девочку удобной мишенью для вымещения собственной злобы.

Я тогда не стал её выгонять и не стал звонить в полицию, потому что в те годы полиция в нашем районе реагировала на домашнее насилие примерно так же, как кот реагирует на просьбу слезть со стола: слышит, понимает, но упорно не реагирует.

Так что вместо этого я подождал этого ублюдка в переулке возле их дома, взял за горло и доходчиво объяснил, что бить маленьких девочек вредно для здоровья. А потом добавил, что если завтра к утру он всё ещё будет в этом городе, то я сломаю ему обе руки.

Мужик оказался из той породы трусов, которые храбры только с теми, кто не может дать сдачи, и уже к вечеру собрал чемоданы и куда-то свалил.

После его исчезновения, девочка не сразу изменилась. Характер-то никуда не делся, так что ещё полгода она огрызалась, дралась с соперницами на соревнованиях и доводила меня до белого каления своим упрямством.

Но злость, которая раньше выплёскивалась на весь мир без разбора, постепенно нашла правильное русло, и через три года эта невыносимая рыжая девчонка взяла золото на чемпионате страны. Ещё через пять ушла из спорта в политику, потому что характер требовал масштаба покрупнее, чем ринг, а последний раз я видел её по телевизору, где она отчитывала какого-то чиновника с таким лицом, что мне стало искренне жалко этого бедолагу, хотя он наверняка заслужил каждое слово.

Злата Ярцева чем-то напоминала мне ту девчонку. Может быть, внутри у неё пряталось что-то похожее, а может быть, за наглостью и манипуляциями не было ничего, кроме наглости и манипуляций. Но выяснить это можно было только одним способом.

— Я подумаю, — сказал я.

Злата вскинула голову, и в глазах мелькнуло что-то живое, как у человека, который уже пошёл ко дну и вдруг нащупал ногой камень.

— «Подумаю» не значит «да», — сказал я, глядя на неё сверху вниз. — И тем более не значит, что между нами всё забыто.

Я развернулся и пошёл к воротам, не дожидаясь ответа, потому что ответ мне был не нужен. У ворот остановился и бросил через плечо:

— И не вылезай из Академии. Вообще никуда, пока я не скажу обратного.

Дар показал, как надежда в её показателях поднялась до двадцати процентов, а страх чуть просел. Злата могла трактовать мои слова как угодно, хоть как согласие помочь, хоть как отказ с оговоркой, мне было всё равно. Она услышала то, что хотела услышать, и теперь будет сидеть тихо, а мне только это и нужно.

Позади раздался звук, от которого я всё-таки обернулся.

Рыжая стояла на коленях прямо на мокрой мостовой, и смотрела куда-то сквозь дождь невидящим взглядом. Не плакала, не кричала, не играла на публику, потому что публики не было. Здесь были только я, Сизый и пустая улица. Просто стояла на коленях, как человек, у которого внутри что-то сломалось, и ноги отказались его держать.

Медные волосы потемнели от воды и прилипли к лицу, кровь с губы снова потекла, разбавленная дождём, и вся она выглядела настолько жалко, насколько может выглядеть человек, привыкший к тому, что мир крутится вокруг неё, и вдруг обнаруживший, что мир даже не знает, кто она такая.

Я отвернулся и зашагал к воротам. Жалость плохой советчик, а Злата Ярцева, даже сломленная и стоящая на коленях в грязи, оставалась человеком, который при первой же возможности попытается вернуть себе контроль. Это не зло и не подлость, это просто её природа, так что помогать ей я, может быть, и буду, но доверять точно не стану.

— Братан, — Сизый наконец нарушил молчание, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Ну вот объясни мне, зачем ты с ней вообще разговаривал? Она же нас подставила! Из-за неё мне метку прислали! А ты с ней стоишь, разговариваешь, будто бы ты ей что-то должен, а не наоборот!

— Потому что живая Ярцева, которая мне обязана, полезнее мёртвой Ярцевой, которая мне ничего не должна.

Сизый помолчал секунду, что для него было равносильно подвигу, и выдавил:

— Нет, ну ладно, это логично, но всё равно, от этих баб одни проблемы, братан! Сначала морозилка, теперь эта рыжая, а ещё Маша, а ещё Роза, и все чего-то