Приехал из столицы и приехал не один, с ним минимум трое, хотя точного числа никто не называл.

— Как его зовут? — спросил я.

— Кондрат Туров, — Данила кивнул. — Насколько я понимаю, он ушёл из Сечи лет восемь назад, но его здесь до сих отлично помнят. Серьёзный человек, из бывших ходоков, в своё время держал собственную ватагу и пользовался таким авторитетом, что даже сейчас, спустя столько лет, о нём говорят с уважением.

Туров. Фамилия мне ни о чём не говорила, кроме того, что её носил младший брат, с которым я дрался на арене.

Ни прежний Артём, ни мой собственный опыт ничего про этот род не выдавали, но зато память услужливо подсунула кое-что другое: таверна, вечер после арены, дальний угол у окна. Четвёрка с нетронутым пивом и рожами, которые подходили скорее похоронам, чем празднику. И тот, в тени, к которому остальные трое сидели вполоборота, с серыми глазами, которые цепляли всё в зале разом, не задерживаясь ни на ком дольше секунды.

— Данила, — я подошёл ближе. — Опиши мне его.

Данила описал. Жилистый, тёмные волосы, серые глаза, лицо узкое, скуластое, будто высушенное ветром Мёртвых земель. Двигается тихо, говорит мало.

Совпало. Всё совпало, до последней детали. Значит, в тот вечер, когда я сидел в таверне и радовался победе, Кондрат Туров уже был в десяти шагах от нашего стола и спокойно разглядывал того, кто покалечил его младшего брата.

Я молча переваривал информацию. Если Туров уже тогда следил за нами из таверны, значит он уже нашёл виноватого. А если он прислал метку смерти Ярцевой, потому что она спровоцировала этот бой и подбила на него его младшего брата, то Сизый, который нанёс решающий удар, наверняка тоже в его списке.

Я посмотрел на голубя. Тот сидел на корточках у стены и по привычке ковырял когтем щель между камнями, делая вид, что разговор его не касается, хотя перья на загривке стояли торчком, выдавая его с головой.

Куртка висела на крюке у двери. Я подошёл, порылся в кармане и достал небольшой лоскут чёрной ткани с красным черепом, тот самый, что подобрал после бегства Златы.

— Сизый, — я повернулся к нему. — Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

Марек напрягся, Данила подался вперёд, а Сизый прищурился и наклонил голову, разглядывая лоскут сначала одним глазом, потом другим, как делают птицы, когда пытаются понять, съедобно это или опасно.

— Ну да… — протянул он. — Было дело. Позавчера какой-то сопляк подбежал ко мне на улице и всучил эту тряпку. А потом стал спрашивать, правда ли я голубь, и почему не летаю, и правда ли что голуби гадят на ходу, и несу ли я яйца… — Сизый помолчал, раздувая ноздри. — Я ему объяснил, куда ему засунуть свои вопросы, а тряпку выкинул в канаву. Думал, реклама какой-то лавки с зельями… а нафига мне ходить к конкурентам?

В комнате стало тихо, и даже пар под потолком, казалось, завис на месте. Марек смотрел на Сизого, и на его лице медленно проступало осознание, что эта пернатая катастрофа ходила по городу с меткой смерти и умудрилась этого не заметить.

— Чё? — спросил настороженно голубь. — Чё вы на меня так смотрите? Чё я опять не так сделал?

— Это метка смерти, Сизый, — сказал я. — Красный череп на чёрном фоне. В Сечи это означает кровную месть. Тебе прислали обещание убить.

То, что произошло дальше, заслуживало отдельного места в учебнике по человеческой, ну или птичьей, психологии. Потому что Сизый за следующие тридцать секунд прошёл все пять стадий принятия неизбежного.

Первым наступило отрицание. Сизый моргнул, потом ещё раз, потом замотал головой так, что с перьев полетели капли.

— Не-не-не, братан, ты чего-то путаешь. Это ж просто тряпка, может это реклама какая-нибудь, лавка с сувенирами, черепа там всякие, кружки, я такие на рынке видел, по медяку штука…

Отрицание продержалось секунд пять и уступило место торгу. Глаза забегали, хохолок нервно дёрнулся.

— Ну или… братан, может он не меня имел в виду? Может это Потапычу? Потапыч же тоже дрался, он здоровый, страшный, может пацан просто перепутал, ну бывает, ну он же маленький, может он не разобрал кому нести… может животных перепутал? Дети же тупые, могут реально голубя с медведем не различить!

Торг не помог, поэтому за ней пришла депрессия. Перья обвисли разом, будто из них выпустили воздух, плечи опустились, и Сизый тихо, почти жалобно выдохнул:

— Блин… ну как так-то… я же ещё так молод…

Я уже подумал, что Сизый каким-то чудом проскочил стадию гнева и вот-вот дойдёт до принятия, но оказалось, что он её не проскочил, а всего лишь потихоньку разгорался. Потому что откуда-то из глубины его птичьей души поднялась волна такого праведного, всепоглощающего бешенства, что он смог удивить даже меня.

— Братан! Нет, ну он серьёзно⁈ Метку смерти⁈ Мне⁈ Сизому⁈ За что⁈ За то, что я на арене дрался⁈ На которую, между прочим, вышел по-честному, по правилам, биту в руки и вперёд⁈ И полгорода мою фамилию скандировало, если кто забыл! А теперь какой-то родственничек шлёт мне метку за то, что его братишка получил по заслугам⁈ Это вообще как⁈ Это где такое видано⁈ Так теперь что, вообще драться нельзя⁈ Каждый раз думай, а вдруг у него братик обидчивый⁈ Тогда давайте арену закроем нахрен, пусть все сидят по домам и в ладушки играют! — он задохнулся от возмущения, хватанул воздух клювом и добавил с такой обидой в голосе, будто это было хуже самой метки: — И даже не лично вручил, а через какого-то сопливого пацана! А я, между прочим, герой арены! Где уважение⁈

Я позволил ему выпустить пар, потому что Сизый, которому не дали проораться — это бомба замедленного действия.

— Выговорился? — спросил я, когда голубь замолк, тяжело дыша и ощетинившись так, что напоминал серый колючий шар с клювом.

— Нет! — он рубанул воздух когтистой лапой. — Не выговорился! И не собираюсь! Знаешь что, братан, хватит разговоров, я сейчас пойду и сам с ним разберусь!

Он метнулся в угол, где у стены стояла его бита, схватил её и развернулся к двери с таким видом, будто собирался в одиночку штурмовать целый город.

— Сизый, положи оружие…

— Братан, я просто поговорю с ним! По-мужски! Объясню ситуацию!

— Положи. Биту. На место.

Он замер с битой