не вернулся. Ватага его вышла к южным руинам вчетвером, вернулись двое, Лёху и Сёмку-заику даже искать не стали. Жена его, Дарья, на Кузнечной живёт с тремя детьми. Старшей, Анютке, восемнадцать только стукнуло, среднему семь, младшей четыре. Торгует какой-то мелочью на рынке, но заработок там — кошкины слёзы.

Степан помолчал и добавил тише:

— А хуже всего, что Лёха Кривому задолжал. Сколько точно — не скажу, но прилично. Так тот, говорят, уже людей к Дарье подсылал. Мол, долг никуда не делся, муж сдох, а платить надо. Жену — в кухарки на его кабак, Анютку — сам понимаешь куда, а мальца на побегушки определить. Такая вот история.

— Лёха хороший мужик был, — подтвердил Митяй, не открывая глаза. — Только неудачливый до жути. Бывают такие люди, у которых мир отбирает всё, что даёт. То добычу нормальную возьмёт, а по дороге домой половина испортится, потому что флягу не тем зельем залил. То на ровном месте ногу сломает, и пожитки в Мёртвых землях бросать приходится, потому что на себе не утащишь. Честный был, добычу не зажимал, напарников не кидал, но вот удача… удача от него отвернулась задолго до того, как он в последний раз в Мёртвые земли вышел.

Митяй помолчал, поскрёб подбородок и добавил:

— Хотя он тут не один такой. Карпов вон тоже месяц как не вернулся, а у него жена старая, мать слепая.

— Нормальный мужик был, тихий, — подтвердил Кузьмич из своего угла. — Его бабы на паперти пока не стоят, но соседки им еду носят, а это, считай, почти то же самое.

Я кивнул.

Жалко и тех, и других, но семья Карпова хотя бы держалась на плаву: пара золотых и несложная работа для старухи-жены решат вопрос на ближайшие месяцы. А вот Дарья Рябая с тремя детьми, с долгом Кривому, который уже подсылал людей прицениться к восемнадцатилетней Анютке для своего борделя… Это дно, с которого без чуда не выбраться.

И именно поэтому семья Рябого подходила лучше. Его знали, семья на виду, беда на виду, и если эту беду вдруг решит чья-то складчина, об этом заговорят.

— Тогда вот что мы с вами сделаем… Сегодня же найдите семью Рябого. Тихо, без лишних глаз. Передайте Дарье деньги и скажете следующее: Лёха перед последним выходом вписался в складчину и успел заплатить первый взнос. К сожалению, он погиб, но вот его выплата — сто золотых. И попросите её не болтать направо-налево, а рассказывать только тем, кому доверяет.

Степан подался вперёд.

— Сто золотых? За один взнос?

— Именно так работает складчина.

— Но Лёха-то ничего не платил, — Степан смотрел на меня, пытаясь нащупать подвох. — И даже не знал ни про какую складчину.

— А Дарья об этом и не узнает. Для неё Лёха был умным мужиком, который позаботился о семье перед последним выходом. Для соседей тоже. Да и для остальных близких.

Степан молчал, но я видел, как меняется его лицо: прищур недоверия разгладился, а на его месте проступило что-то вроде уважения. Кажется, старик понял мою задумку.

— Соседи-то спросят, откуда деньги, — протянул Митяй, но не как возражение, а как уточнение. Он уже прикидывал, как это провернуть.

— Спросят. Дарья расскажет подруге, подруга расскажет мужу, муж расскажет ватаге. Уже через пару недель каждый второй ходок будет чесать затылок и думать: а может, и мне вписаться, пока живой?

Оставались две занозы — Кривой и Щербатый. Оба давали ходокам в долг на лечение под такие проценты, что проще было сдохнуть в Мёртвых землях, чем расплатиться. Множество ходоков сидело у них на крючке именно так: получил увечье, занял на лекаря, а потом всю оставшуюся жизнь отрабатываешь, потому что долг растёт быстрее, чем ты успеваешь его гасить. И семья Рябого, как понимаю, является наглядным примером такого вот «сотрудничества».

Если складчина заработает, этот бизнес рухнет. Зачем занимать у ростовщика, когда лечение покрывает общая касса? Значит, оба попытаются либо задавить дело в зародыше, либо присосаться к нему и забрать свою долю.

Но за два месяца в Сечи я наслушался достаточно, чтобы понять одну вещь: эти двое ненавидят друг друга куда сильнее, чем любят деньги. Если аккуратно намекнуть обоим, что доля возможна, но только одному, они моментально вцепятся друг другу в глотку. И пока два пса грызутся за брошенную кость, волк спокойно делает своё дело.

Волком себя назвал, надо же. Самомнения у тебя, Артём, на троих хватит. Хотя завыть для полноты картины, пожалуй, не стоит — Сизый и без того выглядит как существо, глубоко разочарованное в мироздании, не хватало ещё его до сердечного приступа довести.

Пернатый словно почуял, что о нём подумали, и немедленно ожил.

— Братан! — он аж подпрыгнул на месте, хлопнув себя крыльями по бокам с мокрым шлепком и обдав Кузьмича брызгами по второму разу за вечер. — Ну ты голова! Заплатишь копейки, а на выходе получишь целую очередь! Это же как… как… — он защёлкал когтями, подбирая сравнение, — как на рынке! Даёшь одну рыбку бесплатно, а потом все прибегают покупать! Братан, ты вообще красавчик, я щас прям горжусь, что я с тобой братаны!

— Сизый.

— Чё?

— Помолчи немного, мы тут дела обсуждаем.

— Всё, молчу, молчу. — Он помолчал ровно три секунды. — Но это всё равно гениально, братан.

— Только всё должно пройти чисто, — я обвёл взглядом четвёрку. — Моё имя нигде не звучит. Если кто-то спросит, откуда ноги растут, отвечаете просто: складчина ходоков, для ходоков. Придумали сами, после того как сами чуть не погибли. А если начнут копать глубже и спрашивать, кто за этим стоит, можете невзначай говорить, что это молодой Морн что-то мутит, и это, вроде как, его затея. Пусть думают на меня, а вы — просто мужики, которым предложили интересную схему работы и которые согласились попробовать.

Степан медленно кивнул.

— Звучит правдоподобно. Ватаги так и делают иногда, только по мелочи. Пару золотых на поминки, ну, может, десять-двадцать семье подкинут. А тут сто… — Он покачал головой. — Да, сто золотых — это другой разговор. На эти деньги можно прожить месяцев пять.

— Именно поэтому мой план и должен сработать.

Я посмотрел на Хрусталёва-младшего, который за всё время не произнёс ни слова.

— Хрусталёв.

Он поднял голову. Медленно, с тем выражением, которое бывает у людей, заранее уверенных, что ничего