я хочу. Не уметь бить сильнее или держать щит дольше. А вот это — когда тебя не сломать. Я хочу стать такой же. Ради него. Но я совершенно не понимаю, с чего начать…

Роза долго смотрела на неё, не говоря ни слова. Потом медленно кивнула.

— Я научу тебя.

— Ты знаешь как? — в голосе Серафимы промелькнуло что-то похожее на детское удивление.

— Скажем… — протянула женщина. — Я уже встречалась с подобными мужчинами, поэтому знаю, как с ними надо себя вести.

Серафима снова замолчала, но это было уже другое молчание. Не отчаяние, а что-то похожее на осторожную надежду. Они ещё долго сидели у реки, и Роза говорила негромко и ровно, а Серафима слушала, постепенно переставая вздрагивать и всхлипывать. Голос наставницы всегда действовал на неё именно так.

Когда Серафима наконец поднялась с камня и ушла в сторону Академии, от недавнего отчаяния почти ничего не осталось. Только усталость и надежда на то, что теперь у неё всё получится.

Роза проводила её взглядом до тех пор, пока силуэт девушки не растворился среди деревьев. И только тогда ласковая маска исчезла с её лица, мгновенно уступив место холодному расчётливому выражению.

Из темноты бесшумно выступил пожилой мужчина с лицом, изуродованным множеством глубоких шрамов. Роза даже не удостоила его взглядом.

— Передай ЕМУ, что всё идёт по плану, — произнесла она приказным тоном. — Девочка делает ровно то, что мы от неё ожидали.

…………………………..

На проводе Сизый. Голубь. Химера. Философ поневоле.

Дорогие читательницы, поздравляю вас с 8 марта!

Праздник, как я понял, посвящён загадочному явлению: когда весь мужской род внезапно начинает покупать цветы и делать вид, что так было всегда.

Я голубь простой, но наблюдательный. И кое-что понял за время жизни с Морном.

Если женщина говорит «мне ничего не нужно», значит ей нужно всё, но попробуй догадайся сам. Если улыбается тихо и спокойно, значит где-то уже созревает коварный план. Иногда на десять ходов вперёд.

Мужчины могут сколько угодно строить Империи и изображать грозных хищников. Но стоит рядом появиться женщине — и весь этот зверинец внезапно начинает мыть руки и вести себя прилично.

Думаете, это магия? Возможно. Причем, самая сильная из всех.

Желаю вам людей, ради которых хочется становиться лучше, и жизни интереснее любой аристократической интриги. А если мужчины вокруг не будут стараться соответствовать — сообщите мне. Я их найду и тогда они обычным «Курлык, ёпта, точно не отделаются»

С уважением, Сизый!

Глава 10

Складчина

Пар висел под потолком густой молочной пеленой, от которой перья Сизого топорщились во все стороны, превращая его в нечто среднее между мокрой курицей и взбесившейся метёлкой. Каждые три минуты он судорожно встряхивался, обдавая всех вокруг веером мелких брызг, после чего делал оскорблённое лицо и принимался яростно приглаживать оперение на груди, бормоча что-то про «нечеловеческие условия» и «издевательство над редкой породой химер».

Дальняя комната бань мадам Розы была обустроена не столько для мытья, сколько для деловых переговоров. Тёмный кедр обшивки потемнел от пара до густого медового цвета, единственное окно забрано решёткой и выходило на глухой двор, откуда не доносилось ничего, кроме мерного стука дождя по жестяному козырьку. По углам потолка и вдоль дверного косяка тускло мерцали руны молчания, вплетённые в дерево так аккуратно, что неопытный глаз принял бы их за часть замысловатого декора.

Мой глаз неопытным не был, поэтому ещё при первом визите я попросил Марека проверить комнату отдельно. Владей я заведением, где решаются дела половины Сечи, непременно оставил бы себе лазейку в собственных рунах, а мадам Роза, как и любая властная женщина, была намного хитрее и коварнее большинства мужчин, так что от неё вполне можно было ожидать подобного хода.

Марек потратил тридцать золотых на проверочный артефакт у скупщика, обошёл комнату дважды и доложил с лёгким удивлением в голосе, что руны настоящие, полноценные и без единой дыры.

Я, конечно, немного удивился, но определённая логика в этом была. Ведь если подумать, ходоки народ резкий и памятливый, и если бы по Сечи пошёл слух, что в банях подслушивают приватные комнаты, заведение разнесли бы до фундамента ещё до захода солнца. Поэтому какой смысл рисковать репутацией, когда у тебя два десятка девочек, которые узнают больше любых рун, просто ложась в постель с нужными людьми?

Так что мадам Роза не подслушивала, потому что просто в этом не нуждалась.

Посередине комнаты в каменный пол был утоплен неглубокий бассейн, шагов пять в длину и три в ширину, из которого поднимался горячий пар, пахнущий кедровой смолой и какими-то травами.

Я сидел по пояс в горячей воде, привалившись спиной к тёплому борту бассейна, и чувствовал, как жар медленно выгоняет из мышц усталость последних двух дней. Тело после арены всё ещё напоминало о себе при резких движениях, но горячая вода делала своё дело, размягчая то, что не успели долечить мази и зелья Надежды.

Напротив меня в бассейне устроились Степан и Митяй. Степан влез в воду только наполовину, потому что перевязанную ногу задрал на борт — мочить повязку Надежда запретила под угрозой чего-то, что старик описал как «страшнее Мёртвых земель». Сидел он в позе, в которой невозможно ни расслабиться, ни напрячься: одна нога в воде, вторая на суше, на обветренном лице блаженство борется с мукой от невозможности блаженствовать целиком.

Митяй сидел рядом с ним, тоже с повязкой на животе, задранной выше воды, но в отличие от Степана, он устроился с удобством, откинув голову на борт. Со стороны казалось, что он спит, но единственный глаз время от времени приоткрывался и цеплял комнату коротким точным движением.

Кузьмич в воду не полез, да ему и нельзя было. Он сидел на скамье у стены, полулёжа, укутанный в полотенце, и дышал с хрипом, который я слышал даже сквозь шум пара — пробитые лёгкие всё ещё не отпускали. Горячий пар ему, впрочем, шёл на пользу, и здесь он дышал заметно легче, чем на улице.

А вот Хрусталёв-младший в воду даже не посмотрел. Он сидел на полу у дальней стены, привалившись спиной к камню и вытянув ноги, чуть поодаль от остальных. Пустой рукав привычно заправлен за пояс, а на лице застыло то выражение, которое бывает у людей, ушедших куда-то глубоко внутрь себя и пока не решивших, стоит ли возвращаться.

Ему было всего двадцать лет, и за последний месяц он потерял старшего брата