понимаешь! — Она шагнула ближе, и я увидел, как на её бледном горле отчаянно дёрнулась жилка.

В глазах застыли слёзы, которые мгновенно, под весом бушующего внутри дара, превращались в крохотные колючие льдинки. Самое важное слово так и не было произнесено — не здесь, не при всех. И это было правильно: порой тишина бьёт наотмашь сильнее любого признания.

Я смотрел на неё молча. Не оттого, что мне нечего было возразить, а потому, что кожей чувствовал надвигающуюся опасность.

— Уходи… — выдохнула она, и её голос дрожал от напряжения. — Артём, уходи сейчас же, я не могу… я не могу себя контролировать… я должна это сделать!

— Я понимаю… ты хочешь выплеснуть эмоции? — я сделал шаг вперёд, чувствуя, как лёд под сапогами сопротивляется каждому движению. — Тогда ударь по мне… как можешь… но даже не думай бросаться на кого-то ещё. Я тебе этого не позволю.

Я медленно сокращал дистанцию, пока между нами не осталось почти ничего. Мороз обжигал лицо, иней сел на мои брови и ресницы, но я продолжал идти. Я видел её метание, видел, как она захлебывается в собственной силе.

А когда я оказался совсем рядом и потянулся к ней, желая просто обнять, прижать и оборвать этот ледяной кошмар, мир на мгновение замер. Ещё секунда, и всё бы закончилось.

Но Серафима надломленно вскрикнула, и вместо объятий мне в грудь ударил ослепительный разряд стужи.

Меня снесло. Оторвало от земли, отшвырнуло назад, и площадь ахнула единым хриплым вздохом, который потонул в грохоте моего падения.

Крик Маши полоснул по ушам: «Артём!» Но я уже нащупывал опору. С трудом, сплёвывая густую кровь, поднялся на одно колено и вскинул ладонь жёстким останавливающим жестом. Маша замерла. Появившийся Данила сжал кулаки. Никто не посмел подойти ближе.

Я медленно выпрямился. Под курткой трещала наросшая ледяная корка, но взгляд был прикован только к Серафиме, к тому, как она смотрела на свои руки, будто они только что кого-то убили.

Было больно. Стужа вгрызалась под рёбра, бередила вчерашние раны, методично напоминала, что моё тело не из железа и свою норму уже исчерпало. Но отступать было нельзя. Только не сейчас.

Я сделал шаг вперёд.

Серафима замерла, глядя на меня так, будто я совершил невозможное. Для неё, привыкшей к тому, что люди в ужасе отступают перед её гневом, выставляют щиты или зовут на помощь, мой встречный шаг был сродни безумию. Я сократил дистанцию ещё на полшага, пока между нами не осталось почти ничего, кроме этого обжигающего холода.

— Всё? — спросил я совсем тихо.

Её губы мелко дрогнули, выдавая внутреннее смятение.

— Не подходи ко мне, — выдохнула она, и её дыхание коснулось моего лица облаком пара.

— А то что? Снова врежешь по мне магией?

— Не испытывай меня, Артём… — в её голосе послышалась опасная, надтреснутая нота. — Пожалуйста…

В этот миг она была похожа на натянутую до предела тетиву: ещё секунда — и она либо ударит на поражение, либо сорвётся в рыдания. И второе, пожалуй, пугало её саму куда сильнее, чем перспектива стать убийцей.

Я сделал ещё полшага, сокращая дистанцию до опасного минимума, и опустил голос до едва различимого шёпота, предназначенного только для неё одной:

— Я не нуждаюсь в защитнике, Сима.

Я видел, как она судорожно втянула воздух, как на мгновение опустились её плечи, а ярость в глазах провалилась в тёмную пустоту, обнажая то, что скрывалось за ледяным щитом. Перед всей площадью стояла не грозная магиня, а обезумевшая от страха за меня девушка, которая только что осознала, что её жертву и её защиту не приняли.

Жалеть её сейчас было нельзя. В мире, где мы жили, жалость унизила бы её сильнее, чем публичное поражение. Поэтому я продолжил всё тем же ровным, безжалостным голосом, вбивая каждое слово, как сваю:

— Никогда не действуй от моего имени. Не смей принимать за меня решения и не пытайся наказывать людей вместо меня. Ты можешь злиться, можешь ненавидеть, можешь спорить со мной до хрипоты в частном порядке, но мои проблемы — это моя территория. Ты поняла?

Она смотрела на меня несколько бесконечных секунд. В её взгляде метались остатки бури, но мой холодный напор методично гасил её пламя. Наконец, Серафима медленно отвела взгляд в сторону, и для неё это было равносильно официальной капитуляции.

— Пошёл к чёрту, — выдохнула она так тихо, что слова едва не затерялись в шуме ветра.

Она резко развернулась, и лёд под её ногами жалобно хрустнул в последний раз.

Площадь ещё мгновение хранила мёртвое безмолвие, а затем жизнь начала возвращаться. Кто-то судорожно выдохнул, по толпе прокатился многоголосый шёпот, а те, кто поумнее, внезапно вспомнили о неотложных делах. Люди вообще склонны быстро покидать места, где только что едва не стали свидетелями убийства.

Так что толпа растаяла с поразительной скоростью. Остались лишь мы четверо: я, Данила, Маша и Злата. Ну и, конечно, ледяная корка под ногами, которая ещё долго будет напоминать особо впечатлительным, что романтические истории в реальности пахнут не розами, а морозом и легким намёком на нервный срыв.

Злата всё ещё подпирала ограждение. Я видел, как она отчаянно пытается выровнять дыхание и унять дрожь, пробивавшую всё её тело. Получалось скверно. Весь её мир держался на шатком фундаменте: пока ты контролируешь взгляд, голос и позу — никто не узнает, как тебе страшно. И сегодня этот фундамент разнесло в щепки.

Я медленно подошёл, давая ей время привыкнуть к моему присутствию. Злата тут же подобралась, как уличная кошка, у которой слишком богатый опыт общения с тяжёлыми сапогами. При ближайшем рассмотрении отметины на её лице оказались именно такими, как я и думал: вчерашними. Синяк под глазом наливался желтизной, губа была разбита, а на шее, у самого воротника, темнел след от чьей-то ладони.

Интересно.

— Кто тебя так отделал? — спросил я.

Она вскинула на меня глаза. Страх в них всё ещё метался, как пойманная птица, но под ним, где-то глубоко, уже шевелилась привычная, колючая злость. Это было добрым знаком: значит, стержень внутри не перебит.

— Тебе-то какое дело? — огрызнулась она. Голос был сорван — то ли от крика, то ли от чужой хватки на горле.

— Может, никакого. А может, самое прямое.

— Нашёлся спаситель, — она процедила это сквозь зубы, и её лицо исказилось от боли. — Себя сначала спаси, герой.

Злата бросила это как