Мать мычала. Булькающий звук, страшный, полный боли и отчаяния, был страшнее любых криков. Он рвал его изнутри, заставлял работать даже тогда, когда, казалось, сил уже не осталось.

А со стороны, откуда-то с края сознания, доносился самодовольный хохот.

Франц Леопольд стоял на краю выступа, широко расставив ноги, и методично, как на стрельбище, выпускал стрелу за стрелой. Первая вошла в крыло, острая боль пронзила плечо. Вторая впилась в бок, между рёбер. Третья — в лапу, в ту самую, которой принц отчаянно цеплялся за основание столба.

Император хохотал. Ему было весело. За несколько минут его стараний великий феникс, гордость Российской империи, превращался в гигантскую подушечку для иголок — утыканную древками, с торчащим разноцветным оперением стрел.

Плевать. Плевать на боль, плевать на стрелы, плевать на хохот. Только мать. Только вырвать её из этого ада.

Принц рванул в последний раз, вкладывая всё, что осталось. Столб жалобно хрустнул, поддался и с мясом вышел из углубления.

В небо! Нужно в небо!

Андрей рванулся вверх, забил крыльями, но правое крыло слушалось плохо. Стрела, торчащая из сустава, парализовала движение. Лапа, в которую угодила третья стрела, практически не чувствовалась, она просто висела плетью, мёртвым грузом, но когти левой, здоровой, вцепились в столб мёртвой хваткой, защищая самое дорогое, что у него было в жизни.

Мать. Обожжённая, покрытая волдырями и кровью, воющая нечеловеческим, страшным голосом, от которого стыла кровь. Но живая.

Чего ему стоило подняться выше, чтобы дотянуть до того самого уступа, где он прятался совсем недавно, принц не смог бы ответить никому и никогда. Сознание плавилось, путалось, ускользало. Каждый взмах крыла давался через крик, через хруст собственных костей, через раздираемую стрелами плоть.

Мысли о том, чтобы вернуться и открутить голову Францу Леопольду, больше не было. Она умерла, испарилась, рассыпалась пеплом в тот самый миг, когда он понял, что ещё немного — и он просто рухнет вниз, погребя под собой мать. Сейчас император был сильнее. Сейчас тот мог добить его одной-единственной меткой стрелой. Но мать… мать он должен был спасти. Любой ценой.

И вдруг…

Словно гром среди ясного, залитого солнцем неба, со всех сторон грянули трубы. Они били по ушам, по сознанию, по самой плоти мироздания. От их вибрации задрожал воздух, пошёл рябью, странной, невозможной рябью, будто ткань мира истончилась до предела и готова была вот-вот лопнуть — или, напротив, сжаться, спрессоваться в нечто невообразимое.

А потом небо перед принцем раскололось.

Прямо из пустоты, из разрыва между мирами, вылетела химера. Огромная, невозможная, сотканная из тьмы и розовых молний, с горящими глазами и оскаленной пастью. А на её спине, вцепившись в наросты, сидел человек, невозможный здесь и сейчас.

Юрий Угаров.

У принца не осталось сил на удивление. Он только искренне надеялся, что Угаров не бред его воспаленного сознания и не его предсмертная агония. Потому птичьим клокочущим голосом прохрипел, указав на столб с матерью, зажатый в лапе:

— Спаси… её…

И провалился в беспамятство.

Глава 16

Была у альбионцев такая поговорка, которую изредка использовала Эсрай. В дословном переводе она означала: «Дерьмо случается». Так вот, у меня было ощущение, будто мне этого дерьма целую панамку принесли, и панамка эта постепенно разрасталась до уровня выгребной ямы, с которой мне необходимо было каким-то образом справиться.

Похищенная мольфарами императрица, сбежавший принц, вдруг позволивший себе нервный магический срыв, бабушка, хватанувшая лишку и, вспомнив молодость, решившая за раз выдать больше своего максимума по созданию химер, да ещё и на голой силе воли пытавшаяся выполнить задачу, поставленную принцем. А теперь ещё и схроны в горах с мольфарскими детьми, которые отчего-то были помечены кровью императрицы. Мне срочно нужна была ещё одна голова, а лучше несколько, для обмена мнениями.

— Резван Каюмову сюда быстро! Нужно быстро накидать идей и сообразить, что мы можем с этим сделать. У меня такой винегрет из фактов в голове, что нужно ещё больше предложений и теорий, чтобы что-то дельное выродилось. А нихера не интуит!

Нужно отдать должное Резвану: тот опрометью вылетел из шатра и буквально через несколько минут вернулся обратно, но уже в животной ипостаси, с восседающей верхом на нём Динарой Фаритовной.

— О-о-о, Юрий! — с неизменной улыбкой отреагировала она. — Тебя-то нам и не хватало! Какие есть идеи, как будем искать императрицу?

Эраго умудрился сменить ипостась с Каюмовой на спине, удобно перехватив ту на руки и осторожно опустив на пол, продолжая поддерживать под локоть.

— Поверьте, Динара Фаритовна, императрица сейчас наша наименьшая проблема. У нас у принца срыв, после чего он сбежал из дворца, вероятнее всего, отправившись сюда. А вот идеи нашего дурдома на карпатском выезде мы с вами и обсудим. Я практически ни черта не знаю о мольфарах. Если сможете, кратко просветите по ходу обсуждения. А ещё та дюжина маяков, на которые вышли химеры бабушки, защищает мольфарских детей в пещерах, разбросанных по Карпатам. Чем можете попытаться объяснить подобное?

— Изначально мы пытались найти императрицу, думали, что это обманки, чтобы мы не смогли вычислить её местоположение. Но если ты говоришь — там дети, — задумалась Каюмова, — дети для них самое ценное.

— Именно так, — вступил в разговор Резван. — После того как у них вырезали дюжину деревень, каждый ребёнок был ценен тем, что он был продолжателем крови мольфаров. Их они оберегали и в любой ситуации обороняли в первую очередь. И, кстати говоря, это же касается и военных действий. Мольфары даже в крайней ненависти никогда не тронут ребёнка врага. У них есть расхожая фраза: «Мольфары с детьми не воюют».

«Правильный подход, впервые за всё время охарактеризовавший эту малую народность с адекватной стороны, — подумал я про себя. — Возможно, они не такие уж и твари, какими я видел их в памяти деда. С другой стороны, такой тварью мог быть конкретно тот мольфар, обрекавший на смерть остальных или думавший, что дед не решится на это, и просчитавшийся. Судить весь народ по одному представителю было бы идиотизмом».

— А ты что думаешь? — спросила Каюмова, сгребая в сторону бабушкины инструменты и опираясь на крышку деревянного стола. Видно было, что стоять ей сложно в её-то возрасте.

— А я думаю, что если мольфары затеяли некую комбинацию, то они знали, что в результате этой комбинации их должны были едва ли не помножить на ноль. А