— Да? А потом?

— Хочешь узнать, что было бы дальше?

— Очень, — с жаром заверила его я.

Конечно, я прекрасно понимала, что это уже не урок и не игра, но Этьена я не боялась. Он совершенно точно меня не обидит. Тем более, если и в самом деле в меня влюблен (да, я это услышала и запомнила, а не ответила на его признание, чтобы не портить вечер отказами).

— Тогда идем!

Он решительно берет меня за руку и тянет за собой — коридорами прислуги, так хорошо ему знакомыми. Я следую за ним, как овечка на убой, безропотно и покорно. Как тупая, но очень любопытная овца, да. К счастью, никто нам не встретился по пути. А еще в его комнате была не только кровать (а я в прошлый раз ничего, кроме кровати, и не заметила!). Было еще кресло возле окна — родная сестра (или брат — кресло, оно мужчина или женщина, кстати?) того лилового кошмара с львиными лапами, что в приемной у короля. Ну да, обычно кресла продавали парами, или шестерками, или даже дюжинами, а это значит, что безобразная стая этой мебели может попасться в каких угодно покоях… Да о чем я думаю вообще?

Этьен толкает меня в кресло и опускается на пол у моих ног. И смотрит снизу вверх, ах как он смотрит! Восхищенно, жадно, пристально. От одного только взгляда у меня окрепшие было колени снова слабеют и в горле сбивается комок. Он медленно поднимает подол платья, а я ему позволяю, потому что ужасно хочу узнать, что будет дальше, вот просто спать не смогу спокойно, если не узнаю!

Рий скользит ладонями от колена и выше, осторожно приподнимая мою ногу и ставя себе на плечо. Я только вздыхаю тихо. Пальцы горячие обжигают тонкую полоску кожи между сбившимся чулком и кружевом панталон. Святые небеса, что он творит? Одна лента чулка распустилась уже, я не успела ее поправить, а теперь поздно. Этьен уже развязал вторую и вдруг прижался губами к коже на внутренней стороне бедра. Я ахнула, вцепившись пальцами в золоченые львиные лапы-подлокотники.

Чулок ползет, подчиняясь ему, вниз, а Этьен выцеловывает медленно обнажающуюся кожу: бедро, колено, лодыжку. Когда развязывает ленты туфельки и полностью снимает чулок, острые зубы царапают косточку на щиколотке. Я вся дрожу от страха и возбуждения.

— Ты боишься щекотки, — мурлычет Этьен, когда я ежусь от ласки ступни.

— Я… Да.

— Такая чувствительная! — Он опускает мою ногу и закидывает на плечо вторую.

Там уже чулок в порядке. Но это ненадолго. Снова развязанные ленты и горячие поцелуи. Мне тяжело дышать, волнение сжимает грудь. Сердце колотится так громко, что в ушах только гул крови. Я не слышу ни шелеста ткани, ни треска свечей. Нет-нет-нет, я не готова! И, как только вторая туфелька падает на пол, а секретарь опрометчиво выпускает мою ножку, я вскакиваю, подхватываю с пола чулки и туфли и убегаю из комнаты. Он не делает ни малейшей попытки меня остановить. Просто стоит на коленях и смотрит.

К счастью, в отличие от прочих фрейлин, что делят комнату на двоих, в моих покоях никто не сможет увидеть моего растрепанного и совершенно непристойного вида. Я падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку. Какой кошмар! Я, кажется, чуть было не отдалась секретарю ливойского принца. И теперь очень жалею об этом «чуть не». Потрясающий он мужчина. И будь у меня хоть какой-то опыт… Но опыта не было, и я банально испугалась и своих ощущений, и его намерений. Обидно. Все фрейлины уже, судя по моим сведениям, давно не девственницы. А я… нет, не как проклятая. А как дура.

Как дура влюбилась по уши. В чужестранца, в секретаря, в совершенно неподходящего мне по статусу мужчину.

Мама меня убьет и будет права.

27. Самое страшное

Перед сном я поплакала, как и полагается приличной девице на распутье. Одни проблемы от этой вашей любви, что мне с этим делать? Отказаться от Этьена — и быть до скончания дней несчастной в браке, или позволить себе немного счастья и потерять все: и положение, и честь, и будущее. Как это глупо на самом деле!

Пометавшись немного, как мотылек вокруг лампы, я было решила, что утреннее светило светит ярче ночного. И мчаться объясняться с Этьеном совершенно не стоит. Тем более, я уже знаю, что он может проводить ночи вовсе не в одиночестве.

То есть как не в одиночестве? Если он с кем-то другим… Я просто этого не перенесу!

В дверь постучались: горничная сообщила, что меня вызывает ее высочество. Я накинула пеньюар и помчалась к Сандре. Что опять у нее стряслось?

— Я не справлюсь, Ами, — заявила мне принцесса, сотрясая бутылкой вина. — Я слишком тупая. Никудышная. Неудачница.

Отобрала у нее бутылку и, подумав, выставила в коридор: уж точно ее быстро приберет прислуга. Решать чужие проблемы всегда проще, чем свои. Поэтому я усадила Сандру в кресло и сурово заявила:

— С этого дня ты не пьешь. Я еще понимаю — за ужином бокал вина, но ночью обниматься с бутылкой — это категорически запрещаю. Тем более, — я принюхалась, — это явно не первая.

— Не, не первая, — согласилась Сандра. — Я вчерашнюю допила. А эту не смогла даже открыть. Я неудачница.

Кукольное личико принцессы некрасиво сморщилось. Того и гляди она разревется, а это мне было совершенно не нужно.

— Ты очень удачница, Сандра, — сказала я, опускаясь на банкетку возле ее ног и успокаивающе гладя по коленке. — Тебе дан второй шанс, вспомни! Ты умерла и не умерла. Разве так бывает с каждой?

— А мы почем знаем? — она хлюпнула носом. — Может, все так. Чистилище, мля.

— Чего?

— Ну это… расплата за грехи.

— Всем бы такую расплату, — фыркнула я. — Во дворце, молодой и красивой… с толпой женихов рядом.

— Ну да, — начала успокаиваться Сандра. — И спина не болит, и давление вроде в норме. Но ты подумай — какая из меня королева? Я ведь ничего не знаю и не умею! Мне кажется, что я влезла в чужие туфли на размер меньше, и они мне жмут немилосердно. А снять их не получается.

— Ну, королева из тебя всяко лучше, чем из Элли, — утешила ее я. — Она вообще была… избалованной глупышкой. С тобой хоть договориться можно… Слу-у-ушай… А ты не могла бы упросить его величество отменить этот глупый указ о браке? Ну где я жениха найду, где? Я ведь