в стычках с Орденом, каждый проваленный рейд. Всё это время враг знал их планы заранее.

— Данила прав, — сказал я.

Князья повернулись ко мне. Некоторые из них, судя по лицам, успели забыть о моём присутствии, поглощённые тем, что произошло между Рогволодовым и Гродненским. Я вышел из тени и встал так, чтобы видеть каждого.

— У Гродно есть наследники, и вопрос передачи власти решить придётся, — продолжил я. — Этим займётесь вы, это ваше внутреннее дело. Прошлое зарыто. Предатель мёртв. Вопрос войны с Орденом остаётся открытым, и он важнее любой семейной драмы.

Казимир Полоцкий посмотрел на меня внимательно, и я увидел в его глазах вопрос, который он не хотел задавать вслух, но не мог удержать.

— Князь Платонов, — начал он осторожно, — то, что вы сделали с Мстиславом… вы извлекли из него информацию против его воли. Он сопротивлялся, и сопротивлялся отчаянно. Объясните нам, какой магией вы обладаете. Если это менталистика…

— Я не менталист, — отрезал я. — Менталист читает мысли. Я не читал мыслей Гродненского. Я давил на его волю. Разница принципиальная. Менталист проникает в чужой разум, а то, что использовал я, ближе к тому, что испытали вы все: физическое давление, от которого невозможно уклониться. На невиновных оно действует как дискомфорт, на виновного как принуждение. Называйте это даром, если хотите. Я не собираюсь раскрывать вам его устройство.

Полоцкий замолчал, взвешивая услышанное. Я видел, что он мне не полностью верит, что осторожный старик будет ещё долго обдумывать случившееся, но сейчас, здесь, в комнате с телом предателя на полу и с минским князем, чьи руки были по локоть в крови, у него не было пространства для дальнейших расспросов. К тому же результат говорил сам за себя: информация, извлечённая из Мстислава, объясняла все их неудачи, которые иначе не объяснялись ничем.

— Дело ясное, — Данила сказал это спокойно, взвешенно, каким говорят люди, принявшие решение, от которого не отступят. — Платонов прав. Вопрос предательства закрыт. Вопрос Ордена открыт. Давайте говорить, наконец, о деле.

Он отодвинул обломки стола ногой, освободив пространство, и сел в кресло. Спокойно, по-деловому, будто не он три минуты назад убил человека голыми руками. Я отметил это про себя: Рогволодов умел переключаться. Ярость, выплеснувшаяся на Мстислава, была настоящей, животной, копившейся годами. Закончив с ней, он отсёк её от себя и вернулся к делу. Я знал таких людей. Большинство из них давно мертвы, но умирали они последними.

— Мы столько лет воюем с Орденом, — заговорил Данила, обращаясь к остальным, — и ни одного стратегического результата. Теперь мы знаем почему. Каждый наш план утекал к рыцарям через Гродно. Ладно. Это позади. Вопрос в том, что дальше. Платонов привёл армию, артиллерию, боевых магов. Он предлагает вернуть нам Бастион в обмен на какую-то там документацию и оборудование. Кто из вас может предложить идею получше?

Он оглядел каждого, задержав взгляд на Солигорском, который всё ещё стоял со скрещёнными руками и багровым лицом.

— Дело ясное: можем ещё двадцать лет слать письма в Москву. Дождёмся, пока и нас, как дедов, на погост снесут, — добавил Данила, и горечь в его голосе была осязаемой. — Платонов за полтора года объединил четыре княжества, разгромил коалицию двух князей, убил нескольких Кощеев. Это не пустые обещания — это послужной список. У нас мало артиллерии. Нет грамотной тактической координации. Мало магов нужного уровня. Нет лидера, который способен командовать операцией такого масштаба. У него всё это есть. Я готов выставить всех своих людей. Каждого солдата, каждую винтовку, всё, что имею.

Слова Данилы ложились тяжело. Он не агитировал и не убеждал. Он перечислял факты, как командир перечисляет потери после боя: сухо, точно, без прикрас. Именно эта сухость действовала сильнее любого красноречия.

Я наблюдал за лицами. Полоцкий слушал, прикрыв глаза, и я видел, как он взвешивает сказанное. Витебский кивал едва заметно, и привычка перебивать на полуслове его, видимо, покинула: впервые за весь вечер витебский князь молчал, пока говорил другой. Солигорский разжал руки, опустил их вдоль тела и тяжело сел в кресло. Сопротивление, которое он демонстрировал весь вечер, ушло из него разом, вытесненное осознанием, что мир вокруг оказался совсем не таким, каким он его знал. Гомельский, бледный и тихий, коротко кивнул, когда Данила посмотрел на него. Брестский потёр лицо ладонями и произнёс:

— Какие всё же гарантии, что после операции русские войска уйдут?

— Мне не нужен ваш Бастион, — ответил я. — Мне нужны технологии. Документация, оборудование, специалисты. Я заберу то, что можно скопировать и вывезти. Город и производственная база остаются вам. У меня нет ни возможности, ни желания удерживать территорию в тысяче километров от своих владений.

— И мы должны верить вам на слово? — подал голос Солигорский, уже без прежнего яда.

— Мы можем оформить соглашение письменно, — сказал я. — С подписями и печатями всех присутствующих. Свои условия я назвал: экспедиционный корпус, артиллерия и моё личное участие в обмен на доступ к документации и оборудованию Бастиона. После освобождения Минск достаётся вам. Сроки вывоза оборудования — предмет отдельного обсуждения. Но! — я вскинул указательный палец. — Это совместная операция. Я предоставляю ударную силу, а от вас мне нужна полноценная армия, проводники, базы снабжения и все разведданные, которые у вас есть. Без вашего участия операции не будет, и Бастиона вам не видать.

Последнюю фразу я произнёс ровно, без нажима. Смысл был прост: въехать на чужом горбу в освобождённый Минск не получится. Каждый, кто хотел место за столом победителей, должен был сесть в седло.

— Кто будет командовать белорусскими войсками? — спросил Полоцкий, открыв глаза.

Тишина. Взгляды скрестились. Станислав посмотрел на Казимира, Казимир на Всеволода, тот отвёл глаза.

— Я, — просто сказал Рогволодов.

— Данила, это вопрос… — начал Полоцкий.

— Казимир, — перебил Рогволодов, и голос его стал жёстче. — Кто из присутствующих последние двадцать лет не вылезает из походов против Ордена? Кто знает каждый орденский гарнизон, каждый патрульный маршрут, каждое имя в их командной цепочке? Я рискую собственной шкурой на передовой, а не командую из палатки в тылу. Мои люди идут за мной, потому что я впереди, а не позади.

Князья переглянулись. Возразить было нечего. Среди них не нашлось бы ни одного, кто мог бы похвастаться хотя бы десятой долей боевого опыта Данилы. Каждый из присутствующих это знал, и каждый промолчал. Полоцкий коротко кивнул, принимая ответ.

— Тогда за победу, — будто сдаваясь, произнёс Станислав, поднялся и прошёл к небольшому столику у стены, где стояли бутылка коньяка и рюмки.

Руки у него чуть подрагивали, когда он разливал. Рюмки разошлись по рукам молча,