я смогу построить собственный производственный центр на своей земле, под своим контролем.

— Дело ясное, — протянул Данила Рогволодов, — предложение заманчивое.

Он помолчал, разглядывая меня, потом спросил:

— Вот только у вас всего две тысячи бойцов и тридцать магов против укреплённого Бастиона. Вы понимаете, что Орден за пятьдесят лет превратил Минск в крепость, которую не возьмёшь лобовой атакой?

— Поэтому я здесь, а не под стенами Бастиона, — просто ответил я.

Рогволодов чуть наклонил голову, принимая ответ.

— У меня двадцать лет разведданных, — сказал он, понизив голос. — Маршруты патрулей, расписание смен, расположение каждого гарнизона, имена командоров. Я знаю, где стены тоньше, где гарнизон реже, куда не достаёт артиллерия. Сорок боевых операций, князь Платонов. Ни одна не дала стратегического результата, потому что у меня не было силы для решающего удара. Если вы действительно привезли эту силу, я знаю, куда её направить.

Он произнёс это без пафоса, ровным, деловым тоном, каким докладывают обстановку перед боем. Неоправдавшиеся ожидания уместились в несколько фраз, и именно эта сдержанность убедила меня больше, чем любые клятвы.

Реакция остальных князей разложилась по спектру, который я ожидал. Казимир Полоцкий задавал осторожные, обтекаемые вопросы о гарантиях и последствиях. Тихон Гомельский хотел знать, как отреагирует Москва. Владислав Брестский поинтересовался, какую долю трофеев получит Белая Русь. Ростислав Могилёвский зевнул, прикрыв рот ладонью. Всеволод Солигорский цедил слова сквозь зубы, интересуясь, не является ли это очередной авантюрой, которая обойдётся Белой Руси в тысячи жизней.

Обсуждение затянулось. Князья прощупывали мои намерения, задавая одни и те же вопросы в разных формулировках. Я отвечал спокойно, конкретно, без преувеличений. Называл цифры, показывал на карте направления. Данила слушал, изредка вставляя короткие уточнения, касавшиеся орденских укреплений, о которых знал больше любого из присутствующих.

Среди десятков вопросов, летевших со всех сторон стола, я поначалу не выделял ничего необычного. Кто-то спросил, кто будет контролировать Бастион в первые месяцы после освобождения. Иной князь уточнил, будет ли торговое соглашение распространяться на все княжества. Негромкий голос поинтересовался, по какому маршруту я планирую подойти к Бастиону, с юга или с востока, и я ответил уклончиво, не придав вопросу значения. Прозвучало требование гарантий, что русские войска покинут территорию Белой Руси после операции. Вопрос о сроках. Снова вопрос, на этот раз о времени развёртывания артиллерии. Кто-то коротко уточнил состав магического корпуса. Уточнение о снабжении. Кто-то поинтересовался, как отреагирует Москва на боевые действия у границ Содружества.

Потом тот же спокойный голос спросил, сколько дней мне потребуется на переброску войск из лагеря к стенам Бастиона.

И тут я остановился.

Вопросы, которые я до этого пропускал как фон, вдруг сложились в последовательность. Маршрут подхода. Время развёртывания артиллерии. Сроки переброски. Каждый из них по отдельности звучал разумно, каждый маскировался под деловую обеспокоенность союзника. Вместе же они составляли перечень сведений, критически важных для обороняющейся стороны.

Я не подал виду. Ответил на вопрос расплывчато, перевёл разговор к другой теме и позволил обсуждению продолжиться ещё несколько минут, мысленно восстанавливая, кто именно задавал каждый из этих вопросов. Потом поднялся, положив ладони на стол, и обвёл взглядом собравшихся.

— Однако прежде чем мы продолжим обсуждение, господа, стоит решить ещё один вопрос, — сказал я, и мой голос изменился.

Я вплёл в слова Императорскую волю. Не грубо, не молотом по черепу, а плавно, нарастающей волной давления, от которой тяжелели веки и расслаблялись мышцы. Воздух в зале загустел, стало труднее дышать, как перед грозой. Полоцкий побледнел, вцепившись в подлокотники. Гродненский прикрыл глаза, сопротивляясь давлению с выражением болезненной сосредоточенности на лице. Солигорский побагровел и открыл рот, собираясь возмутиться, но не смог произнести ни слова. Витебский дёрнулся, опрокинув кубок, и замер с расширенными глазами, не в силах пошевелиться. Гомельский вжался в спинку кресла, обхватив себя руками, как от озноба. Брестский, секунду назад изображавший скуку, выпрямился с перекошенным лицом, тяжело и часто дыша. Могилёвский обмяк, уронив подбородок на грудь, и лишь мелкая дрожь в пальцах выдавала, что он в сознании. Рогволодов, прищурился, стиснув зубы, и его ладонь легла на рукоять ножа у пояса.

— Если среди нас есть человек, сотрудничающий с Орденом, — произнёс я, вкладывая в каждое слово силу, которая давила на разум, обходила волю и проникала в самую суть, — пускай он встанет.

Глава 13

Императорская воля ударила по комнате.

Я не сдерживал её. Сила вырвалась концентрированной волной, заполнила пространство малого зала, вдавилась в каждого из присутствующих, как невидимая ладонь, надавившая на грудную клетку. Пламя в камине за моей спиной дёрнулось и просело, словно из помещения на мгновение выкачали воздух.

Неприятно, давит, тяжело. Всё это я видел на их лицах. Видел и другое: никто из них не дёрнулся встать. Императорская воля работала адресно, била по вине, по сокрытому, по тому, что человек прячет от других и от себя. Невиновный чувствовал давление, дискомфорт, может быть, страх. Виновный чувствовал приказ, от которого физически невозможно уклониться.

Именно поэтому я заметил Гродненского.

Мстислав Давыдович, тот самый негромкий рассудительный наблюдатель, который весь вечер сидел чуть в стороне и прислушивался ко всем, рванулся вперёд в своём кресле. Его пальцы впились в подлокотники с такой силой, что стул скрежетнул по полу. На лбу выступили крупные капли пота. Лицо из спокойного, умеренного стало мертвенно-белым, натянутым, как кожа на барабане. Мышцы шеи вздулись канатами. Он боролся.

Его тело хотело встать, подчиняясь приказу, а разум отчаянно сопротивлялся, удерживая себя в кресле, цепляясь за подлокотники, за стул, за собственную волю. Остальным и бороться было не с чем: они испытывали дискомфорт, потому что давление накрывало всех, но приказ касался только виновного. Очевидная разница между «мне неприятно» и «я не могу не подчиниться» была написана на лице Гродненского крупными буквами. Её мог прочитать каждый, кто смотрел на него в тот момент.

Несколько секунд Мстислав держался. Жилы на висках набухли, челюсти сжались до скрипа зубов, кресло под ним скрипнуло, когда он непроизвольно приподнялся. Затем его колени разогнулись, и он встал, рывком, неуклюже, как марионетка, которую дёрнули за нити. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Гродненский покачивался, бледный, мокрый от пота, с безумными глазами.

Нельзя не отдать ему должное. Заговорил иуда в ту же секунду, быстро сориентировавшись и найдя нужные слова. Находчивый малый.

— Он менталист!! — захлёбываясь словами, выпалил он, обводя взглядом остальных князей. — Вы же видите, он заставляет меня! Я ни в чём не виновен!

Голос у него срывался, прыгал с ноты на ноту. Руки тряслись, пальцы судорожно