этот канал работает до сих пор. Которая сама нашла опухоль в голове собственной матери, когда лучшие целители Содружества списывали её поведение на безумие и дурной характер. Которая придумала операцию, не существующую в медицинской практике целого мира.

Коридор содрогнулся.

— Травмы сформировали меня, но я не обязана быть только своими травмами. Я больше! И я, чёрт побери, сильнее!!

Стены пошли трещинами от пола до невидимого потолка. Двери распахнулись одна за другой, и из каждой хлынул свет — яркий, золотистый, тёплый. Темнота барьера рассыпалась в прах, а вместе с ней рухнули стены, потолок, весь коридор, и Полина осталась стоять посреди света, и магическая энергия, которая давила на внутренние барьеры с начала испытания, хлынула через разрушенные оковы, заполняя каналы новой, невозможной силой.

Прорыв.

Энергия затопила каждую клетку, каждый нерв, каждый магический канал. Полина ощутила, как резерв раскрылся — не расширился, а именно раскрылся, словно бутон цветка. Сила текла по венам, пульсировала в кончиках пальцев, звенела в висках. Она чувствовала воду: в стенах дворца, в трубах под полом, в телах людей в комнате, в облаках за окном. Чувствовала каждую каплю в радиусе, который раньше был ей недоступен, — и каждая капля откликалась на её волю, послушная, точная, готовая.

Серый туман рассеялся. Комната вернулась — лампы, стены, руны, кристаллы вокруг кушетки, потухшие и пустые, отдавшие всю энергию. Тело было тяжёлым, мокрым от пота, но живым. Сердце стучало ровно и сильно.

Полина открыла глаза.

Первое, что она увидела, — лицо Тимура. Он сидел на стуле у изголовья, ровно там, где она оставила его, уходя в испытание. Левая сжимала край кушетки так, что костяшки побелели. Тёмные глаза были красными, и Полина с удивлением поняла, что по его щекам ещё не высохли влажные дорожки.

— Три часа, — прохрипел Тимур. Голос был севшим. — Три часа двенадцать минут. Твой пульс падал до четырнадцати ударов. Ефремова дважды хотела прервать. Я не дал.

Гидромантка подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы дрожали, но слушались.

— Получилось, — сказала она.

Тимур наклонился, прижался лбом к её лбу, горячий, живой, и выдохнул. Его рука разжалась и легла поверх её ладони.

— Знаю, — прошептал он. — Я чувствую. От тебя фонит так, что у Ефремовой защитный амулет треснул.

Полина улыбнулась и закрыла глаза. Сила пульсировала в каждой клетке, новая, огромная, послушная. Она вспомнила макет черепа с разноцветными проволочками, стоящий на столе в лаборатории.

Теперь она справится.

Глава 12

От Костромы до Ярославля мы шли сутки против течения. Гидроманты работали посменно, ослабляя встречное сопротивление воды, буксиры тянули тяжёлые баржи на пределе мощности.

Ярославль прошли по той же схеме, что и Кострому. Основной караван не останавливался. К городским причалам причалили две ладьи с людьми в штатском, офицером и деньгами. Доверенный человек Ярославы встретил их на пристани, организовал погрузку: припасов и бочек с питьевой водой. Город проплыл по левому борту россыпью белых колоколен и кирпичных складских амбаров, вытянувшихся вдоль берега. Кое-кто из бойцов, расположившихся на палубе под видом палубных рабочих, провожал его взглядами. Ладьи догнали нас через несколько часов, и караван продолжил путь.

Ещё полтора дня ушло, чтобы выбраться в Рыбинское море, которое встретило мелкой рябью и встречным ветром. Здесь караван растянулся сильнее обычного, и гидроманты перешли на усиленный режим, выравнивая курс судов и гася боковую волну. К вечеру второго дня после Ярославля я распорядился встать на ночёвку в излучине у Мышкина.

Село просматривалось с реки: десятка три домов за деревянной оградой, тусклые огоньки в окнах, причал из потемневших от воды брёвен. Наши суда бросили якоря ниже по течению, где берега поднимались пологими склонами, поросшими густым ельником. Место казалось удачным: течение здесь замедлялось, глубина позволяла стоять без риска сесть на мель, а лес по обоим берегам прикрывал от посторонних глаз.

Я поднялся на верхнюю палубу головного судна и несколько минут стоял, привыкая к тишине. Июльская ночь опустилась на реку мягко, без промежуточных сумерек. Небо над лесом ещё хранило блёклую полоску заката, а вода уже потемнела и застыла, превратившись в чёрное зеркало, отражавшее первые звёзды. Ни ветра, ни волны. Воздух пах нагретой за день хвоей и речным илом. Слышался только плеск у бортов, стук деревянных черпаков на камбузе да приглушённый разговор часовых на соседнем судне.

Я проверил расстановку караула через Скальда. Ворон кружил над караваном, различая в темноте фигуры постовых на каждом судне. Всё было в порядке. Федот выставил усиленные посты на носу и корме каждого корабля, как я и приказал после стычки с разбойниками.

Спустившись в каюту, я снял ботинки, оставшись в камуфляжных штанах и майке, повесил на крюк перевязь с Фимбулвинтером и лёг поверх одеяла. Сон пришёл быстро, затянув меня в привычную черноту без сновидений.

Проснулся я, увы, не от поцелуя Ярославы, а от выстрелов.

Тело среагировало раньше сознания. Я сел на койке, одной рукой нашаривая рукоять клинка, другой натягивая обувь. Два выстрела подряд, глухих, как сквозь вату. За переборкой раздался топот ног и хриплый крик часового, в котором я разобрал только одно слово: «ТРЕВОГА!»

Распахнув дверь каюты, шагнул в проход, одновременно подключаясь к зрению Скальда. Ворон уже набирал высоту, описывая круг над караваном, и картина открылась целиком, словно на тактическом столе.

Три хвостовых судна тонули в хаосе. Из чёрной воды вокруг них поднимались десятки фигур, и я не сразу понял, что именно вижу. Мокрые силуэты лезли на борта со всех сторон одновременно, цепляясь за вёсельные порты, якорные цепи, выступающие шпангоуты килевых барж. Вода вокруг кораблей бурлила, пузырилась, словно в ней кипятили бельё.

Бздыхи…

Глазами Скальда я различал их отчётливо. Трухляки, десятки особей, вздувшихся от воды, с покрытой зеленоватой слизью кожей и пустыми глазницами, забитыми речным илом. Их конечности двигались рывками, но весьма ловко, лишь внешним видом напоминая утопленников, которых выбросило течением на берег. В этих движениях чувствовалась пугающая целенаправленность. Среди них я насчитал шесть Стриг, и эти выглядели куда опаснее. Крупные, перекорёженные трансформацией твари несли на себе следы долгого пребывания под водой: панцири обросли речными ракушками, между костяными наростами тянулись клочья бурых водорослей, а из щелей в хитине сочилась мутная слизь.

Перехватив клинок, я выскочил на палубу. Ночной воздух ударил в лицо влажным холодом. Вдоль борта уже бежали гвардейцы, натягивая на ходу нагрудники из Сумеречной стали. На хвостовых судах мелькали вспышки заклинаний и трещали автоматные очереди.

— БЗДЫХИ! — крикнул мне Бабурин, появляясь из-за надстройки с автоматом наперевес. — Три последних