— Опухоль усилила это, — продолжала Анфиса, подбирая слова осторожно, как укладывают камни на тропинке к дому. — Она взяла то, что уже было, и выкрутила до предела. Те черты, которые раньше можно было терпеть, стали невыносимыми. Когда мать забрала тебя из Академии, объявив магию баловством, — это не забота, Полина. Это уничтожение тебя. Попытка подавить всё, что не вписывается в её картину «правильной дочери Белозёровых».

Менталистка помолчала, потом посмотрела ей в глаза — серьёзно, внимательно.

— Ты можешь любить мать и одновременно признавать, что она причиняла тебе вред. Одно другому не мешает, Полина. Два чувства рядом, одновременно. Опухоль не создала из ничего то, что было. Она усилила и исказила. Ты не виновата в болезни матери, не виновата в её безумии и не обязана чувствовать вину за то, что живёшь собственной жизнью.

Полина позволила этим словам всплыть из памяти и встать между ней и темнотой барьера. Анфиса говорила ещё кое-что в тот вечер — о Германне. И девушка потянулась к этому воспоминанию, как тонущий хватается за верёвку.

— А теперь про отца, — менталистка налила себе ещё чаю и села поудобнее, словно собиралась рассказать длинную историю. — В тех же трудах есть понятие: «родитель-пособник». Это человек, который знает, что в семье кому-то плохо, видит это каждый день, но вместо того, чтобы вмешаться, утешает жертву после каждого раза.

Полина помнила, как внутри что-то вздыбилось — горячее, колючее, похожее на обиду, только направленное не на мать и не на отца, а на Анфису. На эту девчонку из простонародья, которая сидит тут, пьёт чай и рассуждает о её семье, будто раскладывает гербарий на столе. Что ты вообще знаешь о моём отце⁈ Он добрый! Он единственный, кто меня обнимал. Рот уже открылся для резкости, но Анфиса посмотрела на неё — и в серых глазах менталистки стояло такое спокойное, ничем не прикрытое сочувствие, что Полина осеклась. Анфиса знала, что она чувствует. Буквально знала — чувствовала каждый всплеск её злости, каждый укол обиды. И всё равно говорила. Потому что правда важнее комфорта.

Белозёрова осталась на месте.

— Твой отец любил тебя. Я не ставлю это под сомнение, я чувствую, что это правда. Любовь его была настоящей.

Она подняла палец.

— Но любовь его выражалась в «потерпи, дочка» после каждого скандала. Не в «хватит» во время. За двенадцать лет он ни разу не встал между тобой и матерью. Ни разу не поставил ей ультиматум. Ни разу не предложил тебе уехать. Понимаешь, что это создаёт в голове ребёнка? Ощущение: «Я недостаточно ценна, чтобы за меня боролись». Если даже любящий отец не считает нужным рисковать ради тебя — значит, ты не стоишь риска.

Анфиса поставила чашку на стол и наклонилась вперёд.

— Вот только это ложь. Слышишь? Ложь! Которая пустила корни очень глубоко и очень давно. Тебе нужно позволить себе увидеть обе правды одновременно. Отец любил тебя, и отец же не защитил тебя. Одно не отменяет другого. Он был слабым. Не злым, просто слабым. Лидия подавила его так же, как подавляла тебя, только у него были ресурсы сопротивляться, а он выбрал этого не делать.

Менталистка вдруг улыбнулась неожиданно тепло.

— Зато ты не повторила его выбор. Ты сбежала. Сама! Не стала терпеть дальше.

Эти слова зазвенели внутри барьера, как колокол. Полина стояла в темноте, и калейдоскоп воспоминаний замер на одной сцене: вечер, владимирский особняк, мать уехала на благотворительный вечер. Ей восемнадцать. Снотворное в чае горничной, дорожный саквояж с самым необходимым, садовая калитка, испуганный кучер, которому она сунула десять рублей за спешную поездку к Южным воротам. Грузовик с купцами, ночная тряска по тракту, горячий чай из термоса, утренний Угрюм.

Она могла попросить отца о помощи. Могла прийти к нему и сказать: забери меня отсюда. Увези. Защити.

Она не попросила. Потому что знала ответ.

Полина стояла в темноте барьера, и часть неё, та часть, которой было десять лет и которая засыпала с мокрой подушкой, не хотела принимать это. Сопротивлялась. Отчаянно, яростно, как сопротивляется ребёнок, у которого отбирают последнюю игрушку.

С матерью было проще. С матерью всё укладывалось в понятную схему: дурной характер, затем болезнь, искажённая личность. Причина и следствие. Медицинский диагноз вместо приговора.

А отец был здоров: в полном уме, при ясной памяти. Просто слаб. И именно это было невыносимо, потому что болезнь — это несчастье, а слабость — это выбор. Каждый раз, когда опускал глаза в тарелку, выбирал. Не один раз, не в момент крайней слабости, а тысячу раз, изо дня в день, год за годом.

Злую мать можно ненавидеть. Слабого отца — только оплакивать. И это больнее. Гораздо больнее.

Барьер не отпускал. Темнота подсунула последнее оправдание, самое живучее, то, которое Полина носила в себе годами:

Он тоже боялся.

Да. Германн боялся Лидии. Боялся скандалов, истерик, боялся потерять семью, дом, привычный уклад. Характер делал её непредсказуемой и опасной, а он, будучи тихим, мягким человеком, ненавидящим конфликты, просто не умел сопротивляться.

Оправдание было правдой. В этом и заключалась его сила.

Полина попробовала ещё одно: он тоже был жертвой. Лидия подавила его так же, как подавляла дочь. У него не было выбора.

Правда. И это тоже правда.

А потом она вспомнила, как Германн Белозёров покинул род Воронцовых. Ушёл от жёсткого и властного отца, который третировал сыновей и ломал их под себя. Ушёл, взял новую фамилию, основал собственный род. Нашёл в себе силы порвать с семьёй, начать заново, в одиночку.

Значит, мог. Один раз в жизни — смог.

Ради себя — смог. Ради неё — нет…

Оправдания не перестали быть правдой. Они просто перестали быть достаточными.

Две правды, рядом, одновременно, несовместимые и неразделимые. Полина позволила им обеим занять место в груди, и боль была такой острой, что на секунду ей показалось, будто рёбра треснули. Она не оправдывала отца и не проклинала его. Просто впервые смотрела на Германна без фильтра детской потребности в идеальном защитнике. Двадцать лет брака, ни единой попытки что-то изменить — и дочь, которая усвоила от него единственный урок: терпеть.

Темнота барьера показала ей последнее видение — короткое, как вспышка молнии. Альтернативу. Ту жизнь, в которой она не сбежала.

Работу выбирает мать. Платья выбирает мать. Причёску — мать. Жениха — мать. Тихий, послушный дворянин из хорошей семьи, который будет приходить вечерами и говорить: «Потерпи, дорогая. Тёща просто нервничает».

Двадцать пять. Ребёнок, которого Лидия воспитывает по собственным лекалам, потому что «ты