следующий понедельник Митя спросит, почему она не пришла, и Полина скажет, что болела.

Калейдоскоп замер на одном воспоминании — и Полину прошило, как током, потому что эту сцену она прятала глубже остальных.

Ей шестнадцать. Первый год в Академии. Воскресный обед в столовой, длинный стол на двенадцать персон, за которым сидят трое. Мать, отец, она. Полина не знает, что Лидия нашла атлас. Анатомический атлас Гершензона — толстый, дорогой том в кожаном переплёте с цветными иллюстрациями сосудистой системы человека. Три месяца по чуть-чуть из карманных денег, ещё половина выпрошена у отца «на подарок подруге». Атлас лежал в нижнем ящике комода, завёрнутый в шерстяной платок, и каждый вечер Полина доставала его и читала при свете ночника, водя пальцем по разветвлениям артерий и вен, запоминая латинские названия, которых ещё нет в программе первого курса.

Лидия нашла его утром, во время одной из своих «инспекций», когда перетряхивала комнату дочери в поисках «непристойных романов, которые нынче читают девицы». Атлас лежит на столе рядом с тарелкой матери, раскрытый на странице с подробной схемой кровообращения головного мозга.

Полина садится за стол, видит его — и внутри всё обрывается.

Лидия не торопится. Разворачивает салфетку, кладёт на колени, берёт вилку. И только потом, не глядя на дочь, произносит тем самым ровным голосом, от которого хочется вжаться в стул:

— Отец дал тебе денег на подарок подруге, а ты купила книгу для мясников.

Пауза. Звук вилки о фарфор — тихий, аккуратный, страшный.

— Тебе нравится разглядывать чужие внутренности, Полина? Может, тебе ещё и трупы понравится резать? Что дальше — пойдёшь лечить чирьи мужикам на рынке?

И дальше — десять минут. Про ложь, про обманутое доверие, про то, что деньги на подарок подруге ушли на «книгу с кишками и костями». Про честь рода, про то, какие девочки читают анатомические атласы под одеялом — «дочери аптекарей и обедневших дворян, которым больше нечем заняться», про то, что Полина снова разочаровала мать.

Германн сидит напротив. Тот самый отец. Он знает, на что пошли деньги, прямо сейчас, в эту минуту, знает. Не встал. Не сказал: «Довольно!». Режет мясо на тарелке ровными кусочками, подносит вилку ко рту, жуёт. Один раз поднимает глаза на дочь, встречается с ней взглядом — и опускает их обратно к тарелке. Продолжает есть.

Полина пытается спорить. Говорит тихо, но твёрдо: «Это не для мясников. Это наука». Четыре слова, обращённые к матери, но сказанные для отца, чтобы он услышал и поддержал. Тот не поднимает глаз. Лидия роняет вилку, и то, что следует дальше, — не отповедь, а припадок. Крик, слёзы, хлопающие двери, разбитая ваза в прихожей. Опухоль уже растёт в её голове, хотя никто об этом ещё не знает, и с каждым месяцем контроль даётся Лидии всё труднее, а срывы случаются всё чаще. Атлас исчезает навсегда.

Полина помнила смущённый взгляд отца за тем обедом. Помнила каждый год после. Она объясняла его по-разному: отец боялся, отец не хотел обострять, отец потом поговорит с матерью наедине. Годы оправданий для одного взгляда, в котором было всё: «Я вижу, что тебе больно. Я не буду ничего с этим делать. Прости».

Потерпи, Полли. Потерпи, Полли. Потерпи, Полли…

Белозёрова стояла посреди этого калейдоскопа воспоминаний и видела то, чего ребёнок видеть не мог, а подросток отказывался замечать. Одна и та же сцена, повторенная десятки раз: сначала боль, потом утешение. Цикл, из которого ни он, ни она не пытались выйти. Германн появлялся всегда после — как бинт, который накладывают на рану, не пытаясь остановить того, кто наносит удары.

Чужой голос прозвучал из пустоты — низкий, безликий, равнодушный. И говорил он не вообще, а про этот обед, про эту тарелку, про этот опущенный взгляд:

«Он знал, слышал каждый крик, каждое твоё всхлипывание за закрытой дверью. Каждый день видел, что с тобой делают, и каждый вечер приходил заклеивать трещины, чтобы ты не рассыпалась до следующего утра. Не ради тебя. Ради себя. Потому что развод, скандал, борьба за опеку — это трудно, больно и рискованно. А погладить по голове и сказать „потерпи“ — просто. Ты была расходным материалом для сохранения его комфортного мирка».

Полина сжала кулаки. Слова попадали в те места, которые она годами защищала толстым слоем оправданий.

«Он любил тебя ровно настолько, чтобы утешить, — продолжал голос , — но недостаточно, чтобы защитить. И ты это знаешь. Потому и сбежала из дома сама, а не попросила отца о помощи. Ты знала, что он сделает то, что делал всегда: опустит глаза в тарелку и продолжит жевать».

Темнота сгустилась вокруг неё, давя на грудь, заползая в лёгкие. Ей стало трудно дышать. Десятилетняя Полина плакала на кровати, и Белозёрова потянулась к ней через темноту — потянулась всем телом, как тянутся к огню замёрзшие руки. Запах табака и одеколона коснулся её, знакомый до судороги, до инстинктивного расслабления мышц, вбитого двенадцатью годами повторений: этот запах — значит, можно перестать бояться. Тело помнило. Тело уже расслаблялось, уже искало тепло отцовского плеча, уже готовилось услышать «потерпи, Полли» и принять это как достаточный ответ.

Разум ответил впервые: нет. Не было «хорошо». Не «наладилось». За «потерпи» не пришло ничего, кроме следующего «потерпи».

Запах остался тем же, только вместо безопасности, он теперь пах ложью, потому что изменилась она.

И тут из темноты проступил другой голос. Не барьера, а памяти.

Глава 11

Маленькая комната в больнице Угрюма, две чашки травяного чая, тёплый вечерний свет. Анфиса сидела напротив неё, поджав под себя ноги, и говорила — просто, без учёных слов, но с той убийственной точностью, которую давал ей дар менталистки.

— Я тут книжку одну умную читала, — сказала тогда Анфиса, теребя кончик косы. — Про людей, которые… ну, которые ведут себя как твоя мать. Там написано, что это называется… — девушка задумчиво пошевелила губами, — «нарциссическая модель». Такие люди, они не то чтобы специально злые. Они просто не видят ребёнка как отдельного человека. Для них ребёнок — это продолжение их самих. Вот как рука или нога. Рука же не может захотеть чего-то своего, правильно? Она делает то, что хозяин решит. И когда ты пошла на целительство, когда пришла из Академии с грязными руками — мать не злилась на тебя как на дочь. Она злилась как человек, у которого собственная рука вдруг начала жить своей жизнью. Это для неё было… ненормально. Противоестественно.

Полина помнила, как сглотнула тогда, потому что описание