к бою, а не к ожиданию. Полина заметила, что его правая рука лежала на рукояти кинжала у пояса — бессознательно, по старой привычке.

— Я буду здесь от начала и до конца, — сказал он, когда их взгляды встретились.

— Знаю, — ответила гидромантка.

Она села на кушетке, скрестив ноги, и потянулась к первому кристаллу. Полина закрыла глаза, сосредоточилась и начала поглощать.

Первые кристаллы шли легко. Энергия вливалась в резерв ровными волнами, заполняя пространство, к которому Полина привыкла за месяцы тренировок. Десять кристаллов, пятнадцать. Ощущение было знакомым, почти будничным.

На двадцатом начало жечь. Магические каналы загорелись, отзываясь на каждую новую порцию глухой пульсирующей болью. Резерв подступал к границе, к той невидимой горной гряде, за которой лежал ранг Магистра. Организм сопротивлялся, каждая новая капля давалась с усилием, как вода, которую пытаются влить в переполненный стакан.

Двадцать пять. Двадцать восемь. Тридцать. Боль стала такой, что Полина стиснула зубы и ощутила солёный привкус крови — прикусила щёку изнутри. Энергия давила на барьеры, и барьеры давили в ответ, сжимая каналы, выталкивая лишнее.

На тридцать втором кристалле что-то внутри хрустнуло. Внутренние оковы не лопнули, но дали трещину, и боль прострелила от затылка до кончиков пальцев ног. Белозёрова выгнулась на кушетке, схватившись за край. По коже побежали искры — мелкие, переходящие от синего к лазурному и далее к изумрудному, характерные для гидроманта и целителя на пороге прорыва.

— Пульс сто тридцать, — донёсся голос Ефремовой откуда-то сбоку. — Давление растёт.

Полина, не открывая глаз, нащупала на прикроватном столике стеклянный флакон с тёмно-зелёной жидкостью. Дрожащие пальцы сорвали пробку. Зелье пахнуло резко, горько, с тяжёлой сладковатой нотой. Сейчас, пока барьеры ослаблены давлением Эссенции, — лучший момент. Медлить нельзя.

Гидромантка поднесла флакон к губам и выпила одним длинным глотком. Вкус ударил в нёбо — жидкий металл, смешанный с полынью и чем-то прогоркло-масляным. Желудок скрутило, пытаясь вытолкнуть зелье обратно, но Полина удержала его внутри, сжав челюсти до хруста в зубах.

Эффект пришёл через несколько секунд. Сначала онемели кончики пальцев на руках и ногах, затем холод пополз вверх по конечностям, вытесняя жар перегретых каналов. Сердце, только что колотившееся на ста тридцати ударах, замедлилось. Сто. Восемьдесят. Шестьдесят. Веки отяжелели, и Полина откинулась на подушку.

— Пульс падает, — голос Ефремовой отдалился, словно целительница говорила из соседней комнаты. — Пятьдесят… сорок…

Тридцать. Двадцать пять. Двадцать.

Мир начал расплываться по краям. Стены комнаты потекли, лампы превратились в размытые пятна, лицо Тимура потеряло чёткость, растворяясь в сером тумане. Образы, воспоминания, страхи смешались в калейдоскоп — запах табака и одеколона с детства, крик матери, смех Прохора, пальцы Тимура на её щеке, свиной мозг на разделочном столе, разноцветные проволочки макета. Прошлое и настоящее хлынули одновременно, слились в поток, и поток утянул её вниз.

Серый туман сгустился, заполнив пространство от края до края. Полина больше не чувствовала кушетку под спиной, не слышала голосов целителей, не ощущала руку Тимура на своей ладони. Она стояла посреди пустоты — не темноты, а именно пустоты, бесцветной, беззвучной, бесконечной. Граница между жизнью и смертью размылась до прозрачности, и по ту сторону Полина увидела свои внутренние барьеры.

Три узла тьмы в пустоте, три чёрных сгустка, пульсирующих в такт замедляющемуся сердцу. Каждый был сплетён из нитей боли, страха, сомнений — вся та ноша, которую она носила в себе годами, не позволяя сознанию коснуться самых глубоких ран.

Первый барьер ждал её совсем рядом, и Полина шагнула к нему.

Владимирский особняк Белозёровых. Вечер. Ей десять лет.

Видение обрушилось так резко, что гидромантка пошатнулась. Она стояла в коридоре второго этажа, у двери в свою детскую. Стены были обиты шёлковыми обоями цвета слоновой кости, на полу лежал ковёр с вышитым гербом рода. За окном темнело — зимний вечер, сиреневые сумерки и свет фонарей на подъездной аллее.

Из-за двери гостиной доносился голос матери. Не крик — Лидия Марковна редко повышала голос в те годы. Хуже. Ровный, методичный, режущий тон, от которого хотелось стать маленькой и незаметной.

— Белозёровы не копаются в грязи, как свиньи, — произносила мать, отчеканивая каждое слово. — Целительство — ремесло для простонародных магов, у которых нет выбора, и прислуги. Ты позоришь наш род перед преподавателями. Два часа! Два часа ты ковырялась в этих реактивах, как кухарка в кастрюле. Посмотри на свои руки — под ногтями грязь. Ты дочь графини или побирушка с рынка?

Маленькая Полина стояла перед матерью, опустив голову. Грязные ладони спрятаны за спину. На щеках — горячие полосы стыда. Она хотела рассказать, что на практикуме по алхимии было интересно, что преподаватель похвалил её за то, как она смешала ингредиенты, что зелье получилось с первого раза, единственное из всей группы. Хотела, но не смела открыть рот.

Лидия говорила ещё долго — о приличиях, о семейной чести, о том, какой должна быть настоящая дочь Белозёровых. Каждое слово падало, как удар тонкого хлыста, не оставляя следов на коже, только на душе. Полина плакала молча, потому что научилась: если заплакать громко, мать будет говорить ещё дольше.

Потом она сидела в своей комнате, на кровати с голубым покрывалом, прижав колени к груди. Слёзы высохли, осталась пустота. И тогда дверь открылась.

Отец. Высокий, с тонкими чертами лица и мягким взглядом добрых серых глаз, которые обещали, что всё будет хорошо. Германн сел рядом, обнял её за плечи, притянул к себе. Его рубашка пахла табаком и одеколоном — запах, который всегда означал безопасность.

— Мама просто хочет для тебя лучшего, — сказал он, поглаживая её по голове. — Она тебя любит. Потерпи, Полли. Скоро всё наладится.

Маленькая Полина прижалась к нему и успокоилась. Он был её островом в бушующем океане.

Видение дрогнуло и перемоталось.

Ей двенадцать. Лидия отчитывает за оценку по этикету — «четвёрка» вместо «пятёрки». Два часа. Германн приходит вечером. Обнимает. «Потерпи, Полли».

Четырнадцать. Платье уже куплено — бледно-голубое, с серебристой вышивкой по лифу, первое взрослое платье в её жизни. Полина три раза примеряла его перед зеркалом, поворачиваясь так и этак, представляя, как войдёт в зал и Митя Сафронов наконец увидит её не в школьной форме. Мать забирает приглашение с каминной полки, рвёт пополам и бросает в огонь, потому что «Белозёровы не танцуют с сыновьями бывших лавочников, даже если у них денег куры не клюют». Платье возвращают в магазин на следующее утро — горничная несёт коробку, Полина стоит у окна и смотрит, как оно уезжает. Рыдает. Дверь открывается. Отец. Рука на голове. «Потерпи, Полли. Скоро всё наладится». В