расширенными глазами, и его пальцы вцепились в столешницу с такой силой, что ногти скрежетнули по дереву. Витебский застыл с выражением человека, которому только что выстрелили в спину из-за угла. Грузный и немолодой Могилёвский поднял голову и посмотрел на предателя с таким отвращением, какого, казалось, не способен выразить его сонный, равнодушный облик.

Данила Рогволодов действовал быстрее, чем кто-либо успел отреагировать.

Я увидел, как изменилось его тело. Движение было стремительным и одновременно точечным, без ненужного расхода: мышцы предплечий и плеч уплотнились, набухли, порвали швы на рукавах пиджака, пальцы утолщились, кожа на костяшках потемнела и загрубела. Ноги оттолкнулись от пола с такой силой, что каменные плиты треснули под подошвами расходящихся на части туфель. Рогволодов перемахнул через стол одним прыжком, смахнув бокалы и карту, и обрушился на Мстислава, как горный обвал.

Левая рука вцепилась в волосы Гродненского, правая ухватила его за загривок. Данила рванул голову предателя вниз и ударил лицом о край дубового стола. Звук был тяжёлый и мокрый, как удар мешка с сырой глиной о камень.

— Тварь! — рычал Данила, впечатывая лицо Мстислава в столешницу снова и снова. — Гнида! Паскуда!

Ещё удар. Треск дерева смешался с хрустом кости. Кровь брызнула веером, залив край стола, залив руки Рогволодова, залив карту Белой Руси, которая ещё минуту назад висела на стене, а теперь лежала на полу, сорванная прыжком Данилы.

— Из-за тебя! — Данила бил методично, вкладывая в каждый удар силу трансформированных мышц и ненависть, годами копившуюся без выхода. — Из-за твоего ублюдочного отца мы потеряли Бастион! Собственную родню! Собственную кровь, паскуда!

Мстислав уже не сопротивлялся. После третьего удара его тело обмякло, ноги подкосились. Данила удерживал его за волосы, не давая упасть, и продолжал бить. Лицо Гродненского утратило всякую форму. Нос сломался после первого удара, скулы хрустнули после второго, а к четвёртому столешница под его лицом раскололась вдоль, и длинная трещина побежала к противоположному краю.

Я не вмешивался. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Каждый князь в этой комнате знал историю падения Минска. Знал, что семья Чародея погибла «от лап Бездушных». Знал, что сломленный горем Всеслав сдал Бастион Ордену. Теперь они узнали, что семью Чародея убил вовсе не Гон, а человек, сидевший с ними за одним столом. Отец того, кто голосовал рядом с ними, улаживал споры, слыл рассудительным миротворцем. Предательство, передававшееся от отца к сыну, как фамильное серебро. Это было внутренним делом Белой Руси, и я не собирался становиться между минским князем и убийцей его предков.

К пятому удару стол не выдержал. Столешница лопнула посередине, и обе половины разъехались. Мстислав рухнул на пол, лицом в щепу и осколки дерева. Вокруг него расползалась алая лужа.

— Хуже Бздыха! — прорычал Рогволодов сквозь зубы. — Хуже таракана! Сколько наших ребят полегло из-за тебя⁈ Сколько засад провалилось⁈

Полоцкий первым попытался подняться, протянул руку, собираясь схватить Данилу за плечо. Станислав тоже двинулся, шагнув из-за обломков стола. Гомельский стоял у стены, прижимая ко рту обе ладони. Солигорский замер на полпути, не решаясь подойти ближе.

— Данила! — Полоцкий положил руку ему на плечо. — Хватит!

Рогволодов стряхнул его ладонь одним движением, продолжая удерживать Мстислава за загривок. Трансформированные мышцы на его предплечьях ещё бугрились под разорванной тканью рукавов, кожа на костяшках потрескалась и кровоточила, и чужая кровь стекала с его пальцев на пол вперемешку с его собственной.

Лицо Мстислава представляло собой месиво из раздробленных костей, рваной кожи и крови. Нос вмят, скулы расплющены, правый глаз заплыл чёрным. Грудная клетка не двигалась. Гродненский князь Мстислав Давыдович был мёртв. Окончательно и бесповоротно

Данила разжал пальцы. Тело предателя мешком осело на пол. Рогволодов медленно поднялся, тяжело дыша. Пиджак на нём разошёлся по швам на плечах и спине, обнажив рубашку, из-под которой торчала белая майка. Серебряная фибула с гербом Минска чудом удержалась на лацкане и теперь тускло блестела, забрызганная кровью. Руки Данилы постепенно возвращались к нормальному размеру, мышцы сдувались, кожа на костяшках светлела.

Несколько секунд все смотрели на тело. Потом на Данилу. Потом снова на тело. Воздух в зале был тяжёлым от запаха крови и страха.

— Ты что натворил? — Станислав Юрьевич нарушил молчание первым, и его голос звучал глухо, хрипло. — Ты убил князя Рады!

— Я убил предателя, — ответил Данила, не оборачиваясь.

Голос его был низким, сиплым, уже без рычания, но с тем холодным спокойствием, которое приходит после выплеснутой ярости.

— У Мстислава в Гродно жена. Дети. Родня, — заговорил Полоцкий, и я отметил, что старик, несмотря на бледность, рассуждал вполне трезво. — Как мы им объясним, что случилось с их князем? Они не примут «мы его забили насмерть на совещании». Данила, ты развязал гражданскую войну!

— У моего рода тоже была родня, — сказал Данила тихо, и его голос прозвучал страшнее крика. — Жена Чародея. Двое детей. Их вырезали по его приказу. Мой дед, погибший в бессмысленном штурме. Мой отец, не доживший до победы. Все эти годы мы воевали вслепую, и каждый наш план попадал прямиком на стол Ордена. Каждый штурм, каждая засада, каждое наступление. Из-за него, — Роговолодов указал на тело, — и его ублюдка-отца за прошедшие годы погибли четыре тысячи наших людей. А вы думаете о его жене. Плевал я на его жену. Захотят высказать претензии мне, пусть приходят!

Тишина.

Я по-прежнему стоял у камина, наблюдая. Каждый из князей переживал двойной шок: предательство Гродненского и расправа Данилы. Два удара подряд, между которыми не было передышки. Их мир сдвинулся с привычных координат за считаные минуты, и они пытались уместить случившееся в свои головы.

Солигорский, который до этого вечера был готов спорить с кем угодно, стоял молча, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. Гомельский отвёл взгляд от тела и уставился в тёмное окно. Брестский сел обратно в уцелевшее кресло, провёл ладонью по лицу и выдохнул длинно, устало. Могилёвский так и стоял у развороченного стола с таким выражением, будто ему хотелось оказаться в любом другом месте.

— Хватит о распрях, — произнёс Данила, утирая руки об остатки пиджака. — Вы думаете совершенно не о том. Полвека в наших рядах сидел предатель, который сливал Ордену все наши планы и обсуждения на Раде. Неудивительно, что столько операций провалились. Неудивительно, что каждый раз, когда мы пытались ударить, рыцари оказывались готовы. Думаете, это совпадение? Думаете, Орден просто угадывал, куда мы пойдём⁈

Его слова падали в тишину, как камни в колодец. Данила обвёл взглядом каждого из присутствующих, и я видел, как до них доходит масштаб сказанного. Каждый белорусский солдат, павший