дали себе труда вчитаться.

— Вы что, молодой человек, оскорблять меня пришли?!

— Нет, — голос Лехи зазвенел, — это вы позволяете себе хлопнуть дверью, выйти перед автором в трико и галошах, но это дело привычное. Кто я для вас? Смешно и время тратить.

С Веры Николаевны постепенно сходил литературный лоск.

— Я вас не звала! — взвизгнула она, окончательно теряя в себе редактрису.

На этот визг распахнулась дверь и несколько любопытных сотрудниц выглянули в коридор.

— Я к вам тоже не на крыльях летел, — устало сказал Леха. — Вершители судеб! Представляю, сколько надежд разбилось о ваши желудки, набитые пирожными.

— Да он просто хам! — взвилась одна из сотрудниц.

Он спускался этажом ниже, к лифту, а вслед ему, стараясь перекричать друг друга, голосили редакторши:

— Писатель!

— Кто его вообще пустил?!

Леха вошел в лифт и, когда закрылись двери, развернулся, коротко и сильно ударил в переборку дверей. Пластиковая стенка треснула, лифт дернулся и остановился.

— Большой литературный бомонд закончен, — сказал он, сел на пол и захохотал.

Вызволили Леху дежурные слесари.

Когда они открыли двери лифта, Леха спал, сидя на полу и положив голову на руки.

— Эй, — позвали его, — приехали.

Леха открыл глаза:

— Как сладко спалось. Впервые за все время.

Он поднялся, вышел из лифта, оглядел сумрачные, недовольные лица слесарей.

— А не выпить ли нам по этому поводу? — и приоткрыв сумку, показал горлышко бутылки: — Медицинский, между прочим…

— А где? — оживились слесари.

Леха огляделся — кругом был мрамор редакции.

— Здесь, — кивнул он на лифт.

— Логично, — согласился один, выуживая из кармана спецовки табличку «Лифт не работает».

— А стакан? — спросил Леха.

— Найдется, — отозвался второй. Он достал пластмассовый туристический стаканчик и половину луковицы. — Мы как раз приняли, пока с тобой канителились.

Повесив на лифт табличку, они зашли внутрь и закрыли двери. Сковырнув пробку, первый слесарь нацедил в стаканчик и протянул Лехе:

— С освобождением.

На дне оставалось немного.

Сидели на полу, курили, по возможности вытянув ноги. Первый слесарь нажал на кнопку, и лифт поднялся еще на этаж.

— Шестой, — сказал он. — Последний.

Леха разлил остатки.

— За шестой этаж, — произнес он.

— Здание невысокое, жаль, — недовольно протянул второй слесарь.

— Жаль, — согласились с ним.

Допили остатки. Леха отставил бутылку в сторону, но второй слесарь прибрал ее, положив в бездонный карман спецовки.

— Двадцать копеек, — заявил он, — не баран чихнул.

— Сколько вы тут получаете? — спросил Леха.

— А! — первый слесарь махнул рукой. — Слезы.

— Поехали со мной на Север, — предложил Леха, — что вы здесь кисните. Зарплата — по штуке чистыми. Баня, бильярд, столовая — ешь — не хочу…

— На Севере лифтов нет, — сказал первый.

— А в шахте?

— В шахте есть, — не стал спорить первый.

— Я не поеду, — отказался второй.

— Почему?

— У меня попугай.

— Поедешь с попугаем.

— Он замерзнет.

— Замерзнет? — спросил первый Леху.

Леха кивнул утвердительно.

— Ну, отдай кому-нибудь…

— Не-е… Он у меня один. И я у него один.

— Тогда споем, — предложил первый. — Я начну — вы подпевайте. Я когда-то пел в хоре мальчиков…

— Мальчик! — заржал второй.

— Выхожу один я на дорогу, — затянул первый — голос у него и в самом деле был, — сквозь туман кремнистый путь лежит…

— Блестит…

— Ну, блестит… Ночь тиха…

— Пустыня внемлет Богу… — подхватил второй.

— И звезда с звездою говорит… — присоединился Леха.

Пели пьяно, навзрыд все трое.

Леха валялся на кровати в куртке, кепке, брюках, одном ботинке. Тома, укутавшись в платок, ходила по комнате, не решаясь разбудить его.

— Леш, Алеша… — наконец позвала она.

— У-у, — промычал Леха.

— Проснись, милый, а…

— Отвяжись, Том…

— Звонил Митя…

— Какой еще Митя?

— Женин муж. Ты оставлял телефон.

— Ну?

— Женя отравилась.

Леха приподнялся, сел на кровати, стянул с головы кепку, запустил в угол:

— Ты что, Том?

Она смотрела на него печально.

— Она жива, слава богу. Не надо бы тебе пить, Леш…

— Ну что ты, Жень?..

В больничном халате не по размеру, сдавшая, неприбранная, с темными провалами под глазами Женька была похожа на подстреленного галчонка.

— Что, Леш? Устроила спектакль? Знала, что все обойдется? Знала… Участия захотелось, нежности… Я теперь свободна. Перейду на бублики, заберу сына.

— Я вам буду стипендию высылать.

— Милый ты мой Комарик… Когда ты рядом — мне спокойно. В тебе есть надежность… Я некрасивая?

— Красивая. — Он поцеловал ее волосы. — Хочешь, я тебе с Севера мужика привезу, дремучего, непорочного?

— Нет, — сказала Женька серьезно, — я теперь работать буду. Сяду за стол и буду работать, работать… Я же способная?

— Ты умница.

— Умница…

Она шла по больничному вестибюлю к дверям, замазанным пожелтевшей краской. Обернулась — худая, угловатая.

— Я красивая, я умница, у меня все впереди, правда?

— Правда. — Леха неуверенно пожал плечами.

— У нас все впереди, да?

— Да.

— Сейчас меня поглотят эти двери и теперь мы встретимся, когда что-нибудь будет позади. Ведь будет же?

— Будет, — как завороженный ответил Леха.

— Прощай, Комарик.

— Прощай, Женька.

Вновь пробивались в вечернем небе габаритные огни самолета. Под крылом темнело и волновалось ночное море.

Леха смотрел в иллюминатор.

…Жизнь действительно дается один раз. Какие уж тут шутки. Говорят, после смерти мы повисаем каплями в бесконечных глубинах мироздания и тяготимся своими грехами. Высшая субстанция природы — человек — обречена на вечные муки и одиночество. Смерть не приносит нам ни покоя, ни отдохновения. Жизнь — тем более. Самое страшное, что рядом с тобой висят миллионы таких же капель и ты не знаешь, кто они. Может, рядом твоя мать, единственная женщина… Мама, мама… Помнишь, как я читал тебе, помнишь?..

«Но вот приходит день и час, когда твоя мать надевает очки. Это очень трудно, потому что отныне тебе все придется решать самому.

Еще вчера она раскатывала тесто на кухне, ты вошел и залюбовался ее нежными и сильными руками, ее прямой спиной, собранными в пучок волосами, в которых до сих пор не замечал седины.

Но вот она надевает очки, обыкновенные, как у всех, и читает на веранде под бронзовым абажуром, перевязанная крест-накрест теплым платком. Все так и было не раз, но сегодня тебя охватывает особое волнение, хочется плакать, ты часто куришь, выходишь, неслышно прикрывая дверь, возвращаешься и смотришь на мать сзади, сбоку, украдкой, будто невзначай.

За окнами темно, идет дождь, слышно, как ветер перебирает листья в саду и падают на землю тяжелые яблоки.

А в тебе что-то случилось, ты хочешь подойти к матери, обнять ее, сказать: „Не волнуйся, мама, я здесь, твой сын, я не оставлю тебя“.

Но вместо этого выходишь в сад и, подставив лицо дождю, сглатывая тяжелые