в угарном дыму пьяного шабаша человека, одиноко пьющего кофе.

Откуда-то возникла набранная под завязку рыжая и уже не смогла пропустить свободного места за Лехиным столиком.

— Привет, — сказала она, усаживаясь.

— Привет, — отозвался Леха. — Отвезти тебя домой?

— Мысль! — озарилась рыжая. — Продинамишь?

— А ты?

— Я?!

Рыжая не без труда встала, вышла в гардероб и вернулась уже одетой.

— Кавалер, проводите даму.

Леха поднялся, бросил на стол деньги.

Квартира выглядела вполне прилично.

— Я сварю кофе, — предложила рыжая, пытаясь придать Лехиному присутствию томность светского раута.

Она прошла на кухню, насыпала кофе в турку. Кофе был в зернах.

— Его бы не мешало помолоть, — сказал Леха.

Он развернул рыжую, поцеловал в губы:

— Как тебя зовут?

— Марианна.

— Марианна, — повторил Леха и стал расстегивать на ней кофточку.

— Но-но! Я должна хотя бы помыться.

— Помоешься. — Леха снимал лифчик, подталкивая ее в комнату. Бросил на кровать, стащил джинсы.

Марианна лежала перед ним обнаженная, еще красивая, еще способная вызвать желание. Он отвернулся.

— Кавалер, — позвала рыжая.

Он взял ее ногу, с силой вывернул. Она вскрикнула:

— Садист! Иди ко мне…

Леха поднялся:

— Марианна…

И пошел к выходу.

Он голосовал ночью на незнакомой магистрали. Мимо, пунктирами зеленых огней, проносились такси. Иногда они останавливались и, узнав адрес, хлопнув дверцей, ехали дальше.

— Зачем же останавливаешься, гад? — спросил Леха одного из них.

Беспощадно, как луч театрального прожектора, горел над головой фонарь. И никуда уже было не деться из этого тусклого, очерченного фонарем круга.

— Что это за проклятая страна? — раздумчиво сказал Леха. — За что ты так ненавидишь нас, Господи? Ведь ты сам призывал нас к любви. Как ты допустил, чтобы миллионы превратились в рабов, пыль, ничтожество?.. Я стою перед твоими очами. Кто я? Забери мою жизнь — она не нужна мне больше. Да, я грешен. Но разве сопоставимы грехи мои с теми страданиями, которые ты отпускаешь мне? Уничтожь нас, Господи, раствори физически. Ведь ты почти уничтожил нас…

Он поднял руку.

— Куда? — спросил таксист.

— До Новокузнецкой.

Таксист отрицательно мотнул головой и протянул руку, собираясь закрыть дверцу.

— Паскуда ты! — сказал Леха. — Пес шелудивый.

И хлопнув дверцей, изо всех сил всадил ногой по заднему крылу.

Таксист проехал несколько метров и остановился. Вылез из машины, пошел на Леху.

— Ты что, сука?!

Леха свалил его сразу.

И тут же, словно из-под земли, выросли еще две машины. Таксисты шли к нему. Теперь их было трое.

— Ты не прав, брат, — ласково улыбнулся один.

Их было больше. Они шли к нему. Он ударил одного, другого. Ударили его. Тяжело дышали, утирая кровь. И он, и они. Выдыхались.

Он отпугнул кого-то левой, и, сверкнув молнией, сорвались с руки и упали на капот часы. Его швейцарский «Ориент».

Все замерли.

Один из таксистов взял часы, подержал на весу.

— Ну что? — спросил он. — Разошлись полюбовно?!

Надо было рвать, бить, отнимать, выгрызать зубами. Он не сделал этого.

Они постояли в нерешительности, разошлись по машинам. Уехали.

Мимо шли и шли машины с зелеными огоньками.

А он так и стоял у поребрика — грязный, в крови, с оторванным рукавом. Глядел перед собой отсутствующим, безразличным ко всему на свете взглядом.

Что он там видел, впереди?

1989–1991 гг.

НИКТО, КРОМЕ НАС…

… группа шла по склону.

Впереди, держа щупы наперевес, вглядываясь в каждый метр тропы, шли «охотники»[5]. Следом за «охотниками» головной дозор и старший группы капитан Истратов.

За Истратовым взвод десантно-штурмовой группы.

Шли молча. Каждое слово, ненужная фраза, лишнее движение отнимали и без того уходящие силы. И горы, величественные и бесконечные, хранили такое молчание, что порой десантникам казалось, будто они всего лишь совершают многочасовой учебный переход, который вот-вот закончится возвращением на базу, обжигающим душем и прохладными простынями до утра.

Но они знали: это не так. Напряженная тишина, нарушаемая осыпающейся галькой под тяжелым шагом десантных ботинок, в следующую секунду может разорваться выстрелом из «эрэса»[6] или гранатомета, подрывом на радиоуправляемом фугасе, автоматными очередями, скоротечным или многочасовым боем, в котором кто-то останется жив, а кто-то примет смерть здесь, под бездонным небом Таджикистана.

И потому все они, измотанные суточным рейдом, мучимые жаждой, волокущие на себе автоматы, «мухи»[7], огнеметы, тяжелые пулеметы Калашникова, снайперские винтовки и неподъемный боекомплект, настороженно всматривались в едва шелохнувшуюся веточку, упавший с горы камень, в любой посторонний блик под солнцем, вслушивались в еле различимый чужой звук, тем самым оставляя себе возможность опередить противника, мгновенно выбрать позицию, успеть открыть поражающий огонь, выжить и победить…

Левашов проснулся после заката, когда солнце уже ушло в темнеющие у горизонта леса Подмосковья.

Он еще подумал, что солнце сейчас лежит себе на боку и все ему трын-трава. Оно-то свои обязательства выполнило. А может, солнце лежит на спине, нога на ногу, усмехается и приговаривает: «Ну-ну! Молодец ты все-таки, Левашов… Мужчина!»

Именно так он к себе и обратился.

Смотреть на часы было уже бессмысленно — он и не посмотрел.

Голова трещала по швам. Он подумал о холодном пиве, водке, пельменях и, вспомнив, что все это есть в холодильнике, ужасно расстроился.

Левашов пребывал в той стадии запоя, когда чем старательнее пытаешься выйти из него, тем головокружительнее срываешься в обманчивую бездну.

— Все, баста! — сказал он вслух и сам не поверил в сказанное.

В это время и раздался телефонный звонок.

— Левашов?

— Я, — ответил он и подумал, что надо было изменить голос, сказать, что Левашов вышел, а позже перезвонить самому с более убедительными оправданиями, вроде: бабушка полезла вворачивать лампочку, упала с табуретки и сломала ребро, ногу и все вставные зубы… Хотя какая, к черту, бабушка.

— Это становится забавным… Второй раз вы назначаете мне свидание и второй раз не приходите. Я уж было решила, что вас нет, а так мираж, фантом… А вы, оказывается, ничего, существуете.

— Вот именно, существую.

— Что, так и не вышли из коматозного состояния?

— Пытаюсь, — честно признался Левашов.

— Это обнадеживает. Значит, когда-нибудь мы все же встретимся?

— Знаете что, Наташа, — набрался храбрости Левашов, — приезжайте ко мне. У меня есть холодное пиво и пельмени.

Про водку он предусмотрительно умолчал.

— Пельмени сами стряпали?

— Государство.

— Нет уж, дудки. Я приеду, и выяснится, что нет ни такого дома, ни такой улицы, а есть представительство какого-нибудь Таймыра, где, конечно, всегда холодное пиво, а вас соединяют по прямому проводу… Идите вы к черту!

И бросила трубку.

Левашов походил вокруг телефона, перенабрал ее номер.

— С вами разговаривает автоответчик…

Автоответчик! Надо же!

Он положил трубку.