Левашов — как-никак, а он был соучастником этого грехопадения.

— На месяц, не меньше. А что мама? Мама, знаете, уже в таком возрасте… Кому-кому, а мне найти замену несложно. Я договорилась с одной девицей — она вам завтра будет звонить… Ну, что поделаешь — обидно, конечно… И вам всего самого доброго.

Она повесила трубку, ступила на асфальт, потянулась и сказала со смутным недопониманием, обычно сопровождающим внезапное счастье:

— Я свободна!

…где-то далеко, над заснеженными вершинами афганских гор, вставало солнце.

Левашов, Истратов и начальник заставы Богодухов сидели под навесом полевой кухни и курили, по привычке пряча огоньки сигарет за отвороты бушлатов.

— Ночь, на удивление, спокойно прошла, — сплевывая на окурок, сказал Богодухов. — Через час пойду докладывать по начальству.

— Во-во, — заметил Истратов, — так и доложи: в связи с уважительным отношением афганской стороны к начальнику заставы майору Богодухову было решено его день рождения всякими идиотскими выходками не портить.

— Не они, так вы все испортили своими сборами…

— Ну, извини, — усмехнулся Истратов. — Скоро мы уйдем, и ты вздохнешь с облегчением…

— Пошел ты знаешь куда?

— Знаю.

— Ничего, — сказал Богодухов, — дай бог, вернетесь, там и погуляем. Баньку затопим…

— Что значит дай бог? — мрачно спросил Истратов.

— То и значит, Паша. Не к теще на блины идете…

— Ты мне, Богодухов, — сказал Левашов, — образцового отца-командира напоминаешь. Все у тебя сыты, обуты, а за подкладку фуражки набор поговорок зашит. На все случаи жизни…

— Какой из меня командир… Мне бы джинсы с бейсболкой и куда-нибудь на Азовское море. Спасателем…

— Почему на Азовское? — спросил Истратов.

— Оно мелкое. В нем утонуть невозможно.

Истратов поднялся:

— Пойду ребят будить — через час выходим. Ты собрался, Левашов?

— Нищему собраться — только подпоясаться, как ответил бы на моем месте майор Богодухов.

— Ну-ну.

Истратов ушел.

— У тебя рожки на тридцать? — спросил Богодухов.

— На тридцать.

Богодухов взял свой автомат, отстегнул спаренные, удлиненные рожки на сорок пять патронов и протянул Левашову:

— Возьми. Мои на сорок пять.

— Спасибо. — Левашов отстегнул свои рожки и протянул Богодухову: — Махнем не глядя, как на фронте говорят…

— Слушай, Жека, — сказал Богодухов, — мы с тобой друг друга сто лет знаем… Я тебя прошу: не будь мудаком.

— В каком смысле?

— В смысле, что пошел ты на хер! Не лезь никуда! Без тебя навоюют…

— Там видно будет.

— Там уже ничего не будет видно…

Богодухов встал:

— У меня на этой кухне двоих поварят убило…

— Что ж вы ее в землю не закопаете?

— Кухню в землю не закопаешь…

Богодухов смотрел куда-то поверх гор, и взгляд его был таким отрешенным и смертельно уставшим, что Левашову стало не по себе. Словно не он — Левашов, а его старый товарищ Витька Богодухов уходил сегодня в заранее предопределившую его судьбу неизвестность.

И уже неотвязчиво стояли перед глазами убитые поварята.

— Куплю себе дом на берегу, — задумчиво произнес Богодухов, — побелю известкой и буду слушать море… Женюсь на фантастически красивой женщине…

— Ты же женат.

— Какое это имеет значение…

Левашов подошел к Богодухову:

— Не провожай нас — ну тебя к черту…

— Долгие проводы — лишние слезы… — сказал Богодухов. — Женька…

— Ладно… — махнул рукой Левашов.

Они обнялись. Скомканно и неловко. Богодухов ткнул Левашова в плечо, отвернулся и пошел в сторону штабного блиндажа. На мгновение Левашову показалось, что он плачет…

Поезд трясло.

Проводница — немолодая, измотанная дорогами — шла по вагону, держась за поручень и строго заглядывая в каждое окно, словно то, что было за окном, также находилось в ее ведении и подлежало контролю на всем пути следования.

Она дошла до предпоследнего купе, постучала в закрытую дверь:

— Добрый вечер! Билетики ваши, пожалуйста. Так, Левашов. До Инты. А вы, стало быть, Левашова?

— Боже упаси, я — Наташа.

— Наташа, так Наташа. И за бельишко, пожалуйста. Чаек будем пить?

— Непременно, — отозвался Левашов. — Скажите, а курить у вас можно?

— Исключительно в тамбуре. Тамбур-то — вот он.

Она пространно повела рукой.

Левашов тяжело вздохнул.

— Видите ли, — очень серьезно сказал он, — у меня крупозное воспаление легких, а у нее, у Наташи, откровенно говоря, вообще пневмония.

— Надо же, — посочувствовала проводница. — Что же вы с такими тяжелыми недугами и в дорогу?

— Что поделаешь, — обреченно произнес Левашов. — Мотает человека по свету, фигурально выражаясь, как осенний листок, а умирать тянет на родные места…

Наташа не выдержала — рассмеялась.

Проводница улыбнулась.

— А дотяните до родины-то? — поинтересовалась она. — Учтите, у меня за всю службу ни одной смертности в пути не зарегистрировано.

— И не будет, — уверил Левашов, — если в тамбур не выгоните.

Проводница поднялась:

— Бог с вами, курите. — И обернувшись в дверях, неожиданно сказала: — Эх, ребятишки, живем мы, как кошка с собакой, мотаем друг другу нервы, а жизнь-то действительно рано или поздно кончается.

И вышла.

Наташа откинулась на диван.

— Куда едем? Зачем? — недоуменно пожала она плечами.

— Как куда? Представлюсь твоим родителям, произведу неизгладимое впечатление — в общем, сжигаю мосты, Наташка…

— Так… — протянула Наташа. — Значит, в самом себе ты уже не уверен… И потом, что значит: произведешь впечатление?.. Лично на меня ты произвел самое отвратительное впечатление.

— Просто мы повстречались в тяжелый период моей жизни.

— Это запой, по-твоему, тяжелый период?

— А что легкий? Попробовала бы…

— Господи, — вздохнула Наташа, — и с этим ничтожеством я собираюсь связать свою жизнь…

— И не говори, Наташка, — зевнул Левашов, — окрутила ты меня вокруг пальца.

По проходу катил тележку сонный буфетчик. Тележка была завалена бестолковой кондитерской снедью.

— Желаете что-нибудь, граждане? — флегматично спрашивал он.

— У вас есть конфеты с мышьяком? — спросила Наташа. — Для одного проходимца…

— Не держим, — «не отреагировал» буфетчик.

— Тогда шоколад «Вдохновение». Весь. Чтобы мне вдохновения до конца пути хватило — иначе я буду вынуждена сойти…

Она набрала гору шоколада, раскрыла книжку и, читая, отправляла в рот аккуратные шоколадные брусочки с ореховой начинкой.

Левашов лежал, прикрыв глаза и положив руки за голову, и когда Наташа позвала его, оказалось, что он давно спит.

Она накрыла его одеялом, погасила свет и еще долго сидела под ночником, удивляясь внезапному счастью, изменившему ее судьбу, на которую она, казалось, давно махнула рукой.

Тайга постепенно переходила в однообразную лесотундру, и чувствовалось, что там, за окном, очень холодно — до полярного круга оставалось совсем немного.

На протяжении всей дороги пассажиров сопровождали изречения древних греков на покосившихся станционных постах. Белыми буквами на красном кумаче.

— Азы философии, — усмехнулся Левашов. — Похоже, древние греки прочно оккупировали сознание местного населения.

Показалась станция.

— Вон мои! — вскрикнула Наташа и замахала в окно рукой.

Они спустились на платформу.