class="p1">«Сегодня я звонил вам ночью — мне отвечал автоответчик. Он был развязен, как буфетчик, газетчик, фальшивомонетчик… Я осторожен, как разведчик… Господи, какой бред лезет в голову».

Он еще раз набрал ее номер, дождался условного сигнала и сказал:

— Наташа, простите меня… Вы не представляете, как мне тяжело при мысли, что мы больше не увидимся. Я буду ждать вас завтра на том же месте, пока вы не придете. И послезавтра. И дальше… Наташа, я…

Но время его уже истекло.

Потом он варил пельмени, посыпал их тмином, добавлял майонез. Выпил две рюмки водки, кружку пива.

Отпустило. Он сидел в кресле под торшером, расслабленно вытянув ноги.

За окнами был март великодушный. Сквозь низкие рваные облака проступали далекие холодные звезды. Шел редкий, первый в этом году, дождь.

Левашов вспомнил северную весну, удивительные, казалось, неправдоподобные мартовские утренники: день начинался температурой минус сорок, прохватывал, сковывал тело, и уже не верилось, что где-то на земле есть море, кипарисовые аллеи, соломенные шляпки… А к часу дня температура поднималась до ноля, валенки хлюпали по лужам, и море казалось совсем рядом, за ближайшей сопкой. К пяти вечера мороз вновь подбирался к отметке минус сорок, и эти выходки природы сводили с ума гипертоников и вселяли ужас в людей с нормальным артериальным давлением.

«Расскажу ей завтра, как стынут в минус пятьдесят семь глаза, пусть не думает, что я…»

Он затруднялся подобрать себе характеристику.

Так вышло. Сдали одну халтуру, прилично заработали, решили обмыть и понеслась душа в рай… Разве она не поймет?

Что это? Оказывается, он все время думал о Наташе. И когда варил пельмени, и пил водку, и сейчас. Только о ней.

«Да я толком не помню, как она выглядит… Трижды говорил по телефону далеко не в лучшем качестве, да и знакомство наверняка вышло совершенно идиотским. Очень серьезные взаимоотношения… Что я, в конце концов, жить без нее не могу?..»

И вдруг поразился совершенно отчетливой и простой мысли: да, не может.

«Хоть бы она позвонила…»

Но она не позвонила.

Наташа всегда считала себя заурядным человеком.

Правда, у нее были довольно броская внешность и вполне совершенная фигура, которой все же недоставало четырех сантиметров до идеального женского роста, она, по возможности, изысканно одевалась, но, с другой стороны, все это не настолько занимало ее.

Жизнь ее складывалась более чем обыкновенно, и в результате сложилась совсем не такой, какой она ее когда-то себе представляла.

По вечерам, накладывая ночной крем у зеркала, она замечала еле уловимые приметы времени, скрывать которые с каждым годом становилось все труднее. Она и не скрывала.

Наверное, в ее жизни, жизни одинокой тридцатилетней женщины все могло случиться иначе, но как-то не случалось и не случалось, сама же она для этого давно ничего не делала.

Наташины родители, жившие в далеком северном городе, писали длинные письма с осуждением ее образа жизни и настойчивыми уговорами вернуться домой, и, вскрывая очередной конверт, она была готова бросить все и уехать к ним — единственным людям. Но каждый раз пытаясь найти себе место в городе, покрытом слоем угольной пыли, с мрачными терриконами шахт и однообразием пустынной тундры вокруг, и не находя его — оставалась.

Она тоже писала родителям, звала к себе в двухкомнатную хрущевку, рисуя перспективы счастливой совместной жизни, и эта тягостная переписка длилась много лет с редкими встречами раз или два в году.

В час ночи Левашов сел в последний вагон поезда на Лубянской площади.

Вагон был пуст, но он конечно же сел напротив Наташи, разглядывая ее с той степенью откровения, которая доступна еще не до конца пьяным людям.

Так они проехали три остановки в пустом вагоне.

«Сейчас пристанет», — подумала Наташа, заметив, как Левашов берется за поручень, и удивилась, что не испытала привычного в подобных ситуациях чувства брезгливости.

С первых секунд ее поразило в Левашове очевидное сходство с собой. Она подумала, что этот человек бывает откровенен и развязен только когда выпьет, а так он, должно быть, столь же одинок и неприкаян, как и она.

Левашов сел рядом с ней и, выдержав дистанцию приличия, негромко, но отчетливо сказал:

— Моя фамилия Левашов. Мне тридцать три года и моя жизнь так же неустроенна, как и ваша… Я воевал в Афганистане, был ранен, ордено… В общем, награжден орденом… К чему я это? Ах, да… Чтобы вы не подумали, будто я… Ну, это неважно…

— Вы говорите покороче, — попросила Наташа, — мне скоро выходить.

— Вы напрасно пытаетесь меня сбить, — стараясь быть серьезным, сказал он. — Я не буду говорить пошлых фраз о судьбе и всем таком прочем. Вы мне очень нравитесь…

— Наташа…

— Наташа… Я сейчас нетрезв и это очевидно…

Наташа поднялась:

— Моя остановка.

— Можно мне проводить вас?

— Вы угадали, — сказала Наташа, — я живу одна. Но из этого ничего не следует.

— Из этого следует поезд, в котором я уеду, а вы останетесь… Дайте мне свой телефон.

— Хорошо.

Она вырвала листок из записной книжки и оставила номер.

— Вы не знакомитесь в общественном транспорте, — грустно улыбнулся он, — и потому оставили мне несуществующий номер. Но ведь потом мы себе этого не простим…

Наташа подняла на него глаза (поезд притормаживал — это длилось секунды) и, еще не отдавая отчета своим действиям, написала правильный номер.

Утром Левашов позвонил и попросил о встрече.

Договорились в четыре часа на Пушкинской площади.

Наташа шла, волнуясь и нервничая, как девчонка. Она прождала сорок минут, озябла и прокляла себя тысячу раз — Левашов не пришел.

«Идиот проклятый! Мы себе не простим!.. Я-то дура… Раскисла, как гимназистка!»

Левашов перезвонил вечером. Он клялся, божился, несусветно врал, просил учесть, что телефонная трубка, из которой доносится Наташин голос, висит, как распятие в красном углу, а сам он стоит перед ней на коленях. Он оправдывался долго, окончательно запутался и в конце концов признался, что пьет третий день подряд, но уж этот день, слово мужчины, последний.

А она, Наташа, обязана его понять, простить и прийти завтра к Пушкину в то же время.

— У нас с вами, как в песне: мы оба были — вы у аптеки, а я в кино искала вас… — сказала Наташа.

— Какие уж тут песни… — вздохнул Левашов.

— Ладно, я приду, — сказала Наташа — все это ужасно забавляло ее. — Все равно мне по пути.

Но Левашов не пришел и на следующий день…

…задача группы состояла в следующем: выдвинуться от сгоревшей заставы, пройти ущельем Каферкаш, миновав развалины Шурупдары и ликвидировав позицию