непривычно солоноватые капли, как никогда отчетливо понимаешь, что наконец стал взрослым».

Я читал вслух, чтобы лишний раз не видеть, как ты надеваешь очки и терпеливо разбираешь мой адский почерк. Ты ничего не сказала тогда, улыбнулась мягко и печально, как могла улыбаться только ты, и вышла в сад. Через год тебя не стало. Милая моя, единственная, где ты сейчас?

— Ты, Комаров, конечно, считал себя умнее всех?

Капитан — начальник паспортного стола с «противотанковой рожей», как про себя окрестил его Леха, перебирая документы, философски-издевательски поглядывал на Леху.

— А в чем дело? — занервничал Леха.

— Справочка пришла с твоего прежнего места жительства, — капитан наконец нашел справку, — о том, что ты, Комаров Алексей Юрьевич, был осужден по статье 206 части 2 УК РСФСР таким-то судом, на столько-то и так далее.

— Там еще пометка должна быть, товарищ капитан, что тогда-то, таким-то судом судимость снята и так далее, — принимая тон, сказал Леха.

— И что сия пометка означает?

— Что я — такой же как все, уравненный в правах, советский человек.

Капитан достал портсигар, закурил.

— Так вот, — помедлив, обронил он, — свои права человека ты убедительно сможешь доказать по прежнему месту жительства, куда, я думаю, недели через две и отправишься.

— То есть?

— То есть разрешение на продление прописки ты не получишь.

— Но почему?

— Нам в Москве своих судимых хватает.

— А если я добьюсь?

— Это дело, — по-отечески напутствовал капитан, — как добьешься — приходи, поделись опытом. Я, вероятно, к тому времени уже полковником буду.

Леха помолчал.

— Можно бумагу? — попросил он.

Капитан протянул листок, ручку.

Леха подумал, нарисовал вопросительный знак и вернул листок.

Капитан оценивающе посмотрел на него, подумал и подрисовал под вопросительным знаком цифру «200». Показал издалека.

Леха поднялся.

— В пятницу я до восьми, — предупредил капитан…

…в пятницу Леха ждал в приемной начальника паспортного стола.

— А, Комаров, — ободряюще улыбнулся капитан, — заходи. Как настроение?

— Приподнятое.

— Не отпускает Москва?

— Не отпускает.

Капитан выдвинул нижний ящик стола, кивнул: сюда.

— Во вторник явишься к паспортистке — все будет в ажуре.

Леха обогнул стол, оказавшись сбоку от капитана, достал конверт…

Складочка — полная, розоватая под тщательно выбритым затылком, аккуратненькая такая складочка до отвращения, до рвоты — доконала его.

Еще не отдавая отчета своим действиям, он неожиданно переместился, схватил капитана правой рукой за шею, а левой взял в удушающий замок — так, как когда-то учили его в школе высшего спортивного мастерства. Капитан побагровел, замычал, задыхаясь, открыл рот… Руки беспомощно скользили по Лехиным пальцам… Леха ослабил захват, скомкал конверт и затолкал его в рот капитану.

— Ты прописку эту в ж… себе засунь, сука, — на срывающемся дыхании прошептал он. И обернувшись в дверях: — Не зови никого — стыда не оберешься…

…участок затерялся в тайге, на берегу стремительной горной реки. Несколько срубов, радиостанция с мачтой, мастерские, приемный пункт драгметалла.

«Урал» остановился у большого сруба с приколоченной дощечкой «старательская столовая». Леха выпрыгнул из кабины, достал рюкзак.

Подошел невысокий человек:

— Комаров?

— Да.

— Я Новиков Пал Алексеич — начальник участка.

Пожали руки.

— Откуда будешь?

Леха на секунду задумался:

— Из Москвы.

— А к нам какими судьбами?

— Так вышло.

— Инструмент есть?

Леха расстегнул рюкзак, показал горелку, резак, держак, сварочный щиток. Щиток для наглядности нацепил на голову.

Новиков одобрительно кивнул, подозвал коменданта:

— Определи на постоянный прикол. — И Лехе: — Устройся, пообедай. Вечером выйдешь во вторую смену. Надеюсь, сработаемся.

Леха рассеяно кивнул и пошел за комендантом со сварочным щитком на голове…

«Одесса» — горели над аэропортом огромные неоновые буквы.

У выхода на посадку их встречал огромный лысый человек с необъятным животом. Было человеку за пятьдесят. Они обнялись.

— Ну где ты там летаешь? — возмутился человек. — Водка стынет.

— Тома. — Леха представил Тому.

— Дядя Валя, — представился человек и преподнес Томе букет черных тюльпанов.

— Ой, — удивилась Тома, — здорово.

— А вы как думали? Это вам, барышня, не Москва.

На площади перед аэровокзалом дядя Валя тронул дверь сиротливо стоящего уазика:

— Садитесь.

Проснулся водитель — молодой парень с нахальным, «одесским» лицом:

— Куда?

— В Санжейку.

Водитель присвистнул:

— Мы так не договаривались, дядя Валь. Это же пятьдесят километров!

Дядя Валя обернулся к Томе:

— Вкратце обрисую ситуацию. — Он подобрался, закрыл глаза, повел рукой: — Вечер, море весеннее, беспокойное. Маяк, пирс, на пирсе шашлык из молодого барашка, вино семи сортов. Заметьте, лучшее на всем Черноморском побережье. Я, гитара, общение. И так до разумной бесконечности.

— Что? — Он повернулся к водителю.

— Ничего, — пожал плечами водитель, — едем.

И включил зажигание.

В погребе стоял кислый чистый запах молодого вина. Выстроились в ряд шесть дубовых бочек.

— По двести литров каждая, — удовлетворенно рассказывал Вовк — хозяин погреба.

Он открыл кран и налил полный стакан красного вина.

— Пробуйте.

Леха попробовал.

— Да, слабонервных просим не входить…

Возник недовольный дядя Валя.

— Мясо на пару. Развели дегустацию…

Море волновалось. Волны, разбиваясь о пирс, падали солеными брызгами на лицо, шипели на багрово-каленых углях мангала. Горел маяк, бежал по волнам луч пограничного прожектора.

— Настоящий шашлык, барышня, — разъяснял дядя Валя Томе, — замачивается только в молоке. Но где тут молоко найдешь — они все помешались на этом вине. Так что, не обессудьте.

Он протянул Томе шампур.

— Невозможно вкусно.

— Понимает в мясе, — с удовольствием заметил дядя Валя, — очень наш человек.

— Он водку без мяса не пьет, — засмеялся Леха.

— Я, барышня, воспитан в старых традициях. Еще господин Булгаков говорил, что к водке нужно оперировать исключительно горячими закусками. А уж он-то понимал толк в жизни.

Забренчали на гитаре, затянули что-то пронзительное, украинское.

— А я, Леш, бросил все, — нагнулся к Лехе Вовк, — уехал сюда и счастлив и несчастлив одновременно.

— Он был оператором на студии, — пояснил дядя Валя, — снял… Сколько ты снял?

— Шесть картин.

— Как же так? — удивился Леха.

— Осточертело, знаешь. Как-то вдруг, в одночасье. Что хотел снимать — не давали, а так… Да тебе это, вероятно, знакомо.

— Тоскливо?

— По-разному. Художник, если он настоящий, всегда, по-моему, неприкаян. Так было, так будет, какие бы перемены ни сотрясали эту страну. И у тебя, и у меня, у нас… Вон Валя пять лет ждет постановки. Заказухи снимает про бычью сперму.

— Да, — мрачно согласился дядя Валя, — хочется прожить жизнь красиво, докопаться до самой сути, чтобы потом никто не мог плюнуть тебе в след… Не получается… Кто в этом разберется?

Он разлил вино, снял шампуры, протянул Лехе, Томе.

— Искупаться бы, — занервничал Леха.

— Обалдел?

— Леш, — позвала Тома.

— Окунуться, туда и обратно. Когда теперь выберемся.

— Черт с тобой,