актеров. Вот сидит Любшин, вот — Збруев. Кого вы ищете? Янковского? Он ужинает в Доме кино.

Леха с Томой сидели за тем же столиком на двоих.

— Ты хотела побывать здесь вечером.

Тома огляделась:

— А что, вполне пристойно.

— Все еще впереди.

Проходили разные люди, здоровались, рассаживались за столики.

— Ты многих знаешь?

— Где-то, когда-то… — Леха махнул рукой. — Мне на них наплевать, им — на меня. Ты очень расстроилась, Том?

Тома пожала плечами:

— Я была к этому готова.

— И что теперь?

— Не знаю… — Она жалко улыбнулась и, отвернувшись, попросила: — Ты только не бросай меня, а…

— Дура, — как можно мягче сказал он.

— Леш, а что ты будешь делать, когда промотаешь все деньги?

— Поеду восвояси.

— А я?

— А ты останешься. Будешь писать мне нежные письма: люблю, жду, Тома.

— Я без работы пропаду…

— Мы побывали всего в двух театрах, Тома. А еще есть студии, лаборатории…

— Парикмахерские, общественные туалеты… И везде будут спрашивать московскую прописку…

— Поживем — увидим.

Подошла пьяная рыжая баба, плюхнулась Лехе на колени, обняла за шею.

— Великие кажутся нам великими только потому, что мы сами стоим перед ними на коленях.

— Это обо мне? — тяжело вздохнул Леха.

— А то! — рыжая закатила глаза.

— Ты считаешь меня великим?

— Утро покажет… — Она встала, качнулась и, ухватившись за него, спросила: — Ты отвезешь меня домой?

— Разумеется. Но тебе придется подождать полчаса. Договорились?

Рыжая сосредоточенно кивнула, перешла к соседнему столику, села на свободный стул и налила себе из чужой бутылки.

— Она вернется? — испуганно спросила Тома.

— Она уже забыла о нас.

Рыжая фланировала между столиками, удаляясь в глубь зала.

Леха налил себе рюмку.

— Ты собирался сегодня работать, — напомнила Тома.

— Собирался — значит, буду.

— После этого? — она кивнула на коньяк.

— После этого, — раздраженно ответил он.

— Послушай, — напряженно произнесла она, — месяцами ты мотаешься по Северу, потом возвращаешься в Москву и не вылазишь из ресторанов… Но ведь Господь не отмерил тебе триста лет жизни, которыми ты можешь распоряжаться как угодно… И если то, что ты пишешь сегодня, невостребованно — это еще не значит, что ты имеешь право не писать…

— Чего ты от меня хочешь, Тома?

— Тебя.

— Это и есть я.

— Сейчас это не ты…

Он отодвинул рюмку. Долго подавленно молчал.

— Знаешь, иногда я напоминаю себе каменщика, выкладывающего бесконечный дом… Вот он выложил первый этаж, десятый, сотый, и ему, наконец, хочется увидеть крышу над домом, людей, живущих в нем. Люди трогают стены руками и говорят: как хорошо, как добросовестно сложил каменщик дом. Как тепло в нашем доме. Он хочет увидеть результат своего труда, но вместо этого кладет и кладет бесконечные этажи… Я тоже хочу увидеть результат своего труда. Поставленную пьесу, изданную книгу. А без этого… Без этого опускаются руки.

— Но как-то надо жить…

— Надо…

…туман лежал на реке, острове, тайге, деревне. Покачивался бакен, скрипели уключины. Старик-бакенщик, положив на колени худые, пахнущие рыбой руки, дымил самокруткой, и дым тяжелого табака растворялся в тумане. Пахло прелой травой и хлебом. Потерянно мычали в тумане коровы, разматывалась колодезная цепь, где-то стучал топор.

И сквозь грязное, размытое дождем стекло виднелись законопаченные мхом бревна, старые фотографии на почерневших стенах, выскобленный стеклом стол, на столе керосиновая лампа, бумага, чернильница, перо…

Чьи-то руки закрыли его глаза. Он подержал их в ладонях, наткнулся на старинный перстень с камеей:

— Женька!

Руки порхнули вверх. Перед ним была Женька — его однокурсница, интересная, цыганово-смуглая, стриженная под пацана.

— Женька…

— Вдруг откуда ни возьмись маленький комарик…

Она прижалась к нему, затаенно ткнулась в плечо:

— Где же ты пропадал?..

Он молчал, поглаживая ее вызывающе стриженную голову нежно и терпеливо, как гладят расплакавшихся детей.

— Садись на мое место, я принесу стул. — Он встал, представил женщин: — Тома, актриса. Женька, бывшая однокурсница. Самая талантливая из всей нашей институтской когорты…

Из-за Женькиной спины показался невысокий мужчина лет сорока в дорогом, безупречно сидящем на нем костюме.

— Митя Семенов, — представила Женька, — муж. Работник министерства… Забыла, Мить…

— Топливной энергетики… — подсказал Семенов.

Вяло пожали друг другу руки. Леха ушел в подсобку, вернулся с двумя стульями.

— Как ты, Комарик?

— Без изменений, Жень…

— Ставишься, печатаешься?

— А ты?

Женька засмеялась:

— И я! Просто не схожу с подмостков… Ну что, выпьем по старой памяти. Помнишь, как бывало…

— Я помню, как ты меня за шампанским отправила… Она, видите ли, Митя, была у нас существом неземным, элегическим… И это в конце сессии, среди озверевших от нехватки алкоголя заочников… А денег, естественно, ни копейки. Ну, думаю, чтобы я на червонец две бутылки шампанского купил — меня свои же растерзают. В общем, купил шесть бутылок «Агдама» по ноль восемь, сырков плавленых — не дал людям умереть в мучительной трезвости… И Женечка наша пила — куда денешься…

— Не волнуйся, Митя, это в прошлом, — успокоила Женька мужа.

— Я что-то не так сказал? — обеспокоился Леха.

— Боже упаси, — вежливо улыбнулся Семенов, — как-никак, я тоже был студентом.

И хотя Семенов не сказал ничего особенного, за столом возникла непроизвольная затяжная и оттого неловкая пауза.

— Ну что, ребята, — суетливо предложил Леха, — выпьем за знакомство, встречу и все такое прочее…

— Я за рулем, — отказался Семенов.

— Ну, тогда мы без вас…

Выпили, звонко и строенно чокнувшись.

— Что, Женька, совсем ничего? — спросил Леха.

— Ничего, Комарик, ничегошеньки. Да, по-моему, все наши в таком положении.

— Да-а… А помнишь, какие были надежды? Бегали с какими-то фиговыми пьесами, обивали пороги редакций. Казалось, вот-вот…

— Не помню, — отрезала Женька. — А вы, Тома, у кого работаете?

— Леша преувеличил. Я занимаюсь в драмкружке при заводе Ильича.

— Да-а-а, — озадаченно протянула Женька, но улыбнулась на всякий случай, как шутке. — А поедем к нам. У нас — роскошная квартира в центре, роскошный стол… Мить, ты как?

— Конечно.

— Леш? Тома?

— Наверное, надо что-то прикупить? — спросил Леха.

— Не надо…

Квартира оказалась действительно роскошной — двухкомнатная «сталинка» с эркером и окнами на Садовое кольцо — видимо, Семенов на своих топливно-энергетических просторах был не последним человеком. Поражали хронологическая последовательность и симметричность, с какими были расставлены мебель в квартире, книги и безделушки на полках — ничто не говорило о присутствии в доме художника. И нигде не было письменного стола. Совсем не было.

Сидели в гостиной под несозвучным общему интерьеру, будто вырванным из другой жизни, старинным абажуром.

— Мы, ребята, существуем в разных социальных измерениях, — говорил Леха, поддевая ломтик севрюги.

— Вы ешьте — не обращайте внимания, — не смутился Семенов.

— Митя работает на перспективном направлении, — вымученно пояснила Женька, — в последнее время