все будет иначе. «А я иду, шагаю по Москве…»

— Ну и слух!

У подъезда сидела дворняга с большими бродяжьими глазами.

— Что, пес, — сказала Тома, — совсем ты один. Давай покормим его — нам ведь назаворачивали чего-то…

Собака потянулась к ее руке.

— Ешь. Это утка по-пражски, это бастурма, это буженина…

— Ты ее прикормишь, — недовольно сказал Леха, — она пойдет за нами. А куда мы ее?

— Собаки умеют отличать каприз великодушия от настоящего.

— А люди?

— А люди живы надеждой.

— Ты очень умная, Тома.

— Ага. Очень умная круглая дура.

Пронизывающий апрельский ветер раскачивал темные волны канала, и они с тихим шелестом бились о гранитные берега, гулко капала в расставленные на полу банки вода — текла крыша, и где-то в глубине улицы надсадно елозил метлой похмельный дворник. Город отсчитывал последние ночные минуты.

В наброшенных на плечи пальто, примостившись на подоконнике, они пили чай. Тот самый, с малиной.

Сиротливо поскрипывало раскрытое настежь окно…

— Что происходит с человеком на рассвете, в апреле, когда открытая рама слегка раскачивается от ветра и скребет по подоконнику сухой неотодранной бумажной полосой…

— Откровение, — сказала Тома.

Они склонились друг к другу. Стаканы, задетые полами пальто, качнулись и звонко хлопнули внизу.

Потом они спали, небрежно задернув шторы.

За дверью ворчала, шаркала, ругалась коммунальная квартира.

За окнами набирал утренний ритм город.

А они спали — они были счастливы.

В это утро никто не разбудил Семенова.

Проснувшись и взглянув на часы, он понял, что опоздал, и чувство злобы охватило его.

— Женя! — раздраженно крикнул он, стягивая через голову пижаму.

Неуклюже подвернув под себя ногу, отбросив руку, Женька спала на диване в большой комнате, и, глядя на ее выражение лица, могло показаться, что она засыпала счастливой.

— Женя! — еще более зло крикнул Семенов, выходя из спальни.

На журнальном столике в изголовье дивана он увидел стакан воды и несколько упаковок таблеток.

— Женя…

В коммунальной ванной, опасно балансируя на стремянке, Леха развешивал соседские простыни. Сама соседка, полная пожилая еврейка, вносила снизу коррективы:

— Наволочку сюда, так, пододеяльник… Разгладьте, Леша, разгладьте, не ленитесь.

Мелькала в простынях Лехина голова.

Наконец все было развешано и расправлено. Леха присел на стремянку:

— С вас папироска.

Соседка порылась в объемистом фартуке, протянула Лехе папиросу, закурила сама.

— Почему вы не носите белье в прачечную?

— Я им не доверяю.

— А мне?

— Вам всецело.

На кухне робко и застенчиво готовила Тома.

Она подходила к плите, снимала крышку с кастрюли, осторожно помешивала ложкой, пробовала на вкус.

— Извините, у вас не найдется черного перца? — обращалась она к одной из соседок.

И та, отдавая перец и презирая Тому за непрактичность, елейно отвечала:

— Пожалуйста, пожалуйста.

И гадко-многозначительно переглядывалась с другой соседкой.

На кухне появился пьяный сосед-молдаван. Пьян он был всегда, даже в часы непродолжительного отрезвления — в нем непостижимым образом сохранялись остаточные явления алкоголя.

— …развеселые цыгане по Молдавии гуляли… — фальцетом пропел он и ущипнул соседку, ту, что помоложе.

— Дегенерат! Питекантроп! — завизжала соседка.

— Мишель, — представился он Томе. — Как сами?

— Нормально, — удивилась Тома.

— Да-а-а… — протянул Мишель, сел на табурет посреди кухни и задымил.

— Может, вы не будете курить на кухне? — брезгливо заметила вторая соседка.

— Угу! — отозвался Мишель. — Все брошу и не буду.

Кухня тяжело вздохнула.

Шипели кастрюли.

И где-то вдалеке, в мутном окне кухни были едва различимы купола Кремля. Золотые, величественные и недоступные.

Соседка в ванной спросила:

— Вы, кажется, закончили литературный институт?

— Кажется, — ответил Леха.

— Отчего же вы не сидите и не пишете? Мотаетесь по Северу, ищете какое-то золото, пропадаете месяцами.

— Так получилось.

— Не морочьте мне голову — я старый человек. Затянули деньги, привычка к хорошей жизни.

— Хорошая жизнь — не так уж мало.

— Так вы можете иметь эту жизнь, занимаясь своим прямым делом.

— То есть?

— Публиковаться, ставиться, что там еще…

— Вы уверены, что это кого-то заинтересует?

— Разумеется, если это талантливо.

— А кто определяет меру таланта?

Соседка смотрела на него жалостливо, как на недоумка.

— Компетентные организации.

Она ушла, считая свою нравственную миссию законченной.

Леха закрыл глаза…

…туман лежал на реке, острове, тайге, деревне. Покачивался бакен, скрипели уключины. Старик-бакенщик, положив на колени худые, пахнущие рыбой руки, дымил самокруткой, и дым тяжелого табака растворялся в тумане. Пахло прелой травой и хлебом. Потерянно мычали в тумане коровы, разматывалась колодезная цепь, где-то стучал топор.

И сквозь грязное, размытое дождем стекло виднелись законопаченные мхом бревна, старые фотографии на почерневших стенах, выскобленный стеклом стол, керосиновая лампа, бумага, чернильница, перо…

Двери в редакцию, тяжелые, с фигурными бронзовыми ручками, подались на удивление легко.

— К кому? — спросили на вахте.

— К Андрианову, — соврал Леха.

Он долго плутал по лабиринтам редакции, пока не нашел нужный отдел.

Мужчина в черной рубашке взглянул на него вопросительно.

— Я хотел бы показать два рассказа, — сказал Леха.

— Вы член Союза писателей? — спросил мужчина.

— Нет.

— Тогда вам на шестой этаж к Вере Николаевне.

Леха поднялся на шестой этаж — последний в редакции. На этаже располагались архивы, фотолаборатории и другие технические службы. Ничто не говорило о присутствии здесь редакторов.

В угловой комнате, заставленной стеллажами, несколько женщин пили чай. Здесь Леха и спросил Веру Николаевну.

— Подождите, — ответила одна с набитым ртом, толкая дверь.

Дверь поехала, пронзительно заскрипев, и хлопнула перед носом.

Леха присел у журнального столика с пепельницей, закурил в ожидании.

Наконец отворилась дверь и вышла немолодая литературная дама в спортивном трико, заправленном в резиновые боты. Бросила на столик пачку «Астры» и, сев на свободный стул, произнесла привычно и скучно:

— Я Вера Николаевна. Что у вас?

— Я хотел бы показать два рассказа, — повторил Леха. — Меня переадресовали из отдела литературы.

Вера Николаевна стряхнула с ладоней липкие крошки пирожного, взяла рассказы:

— До этого печатались?

— Немного, — опять соврал Леха.

Она закурила, поднесла к глазам висевшие на цепочке очки. Задерживаясь на каждой странице по несколько секунд, она через две-три минуты положила на стол первый рассказ и через тот же интервал — второй.

— Ну, первый — это вообще какие-то литературные сентенции, во втором, в принципе, неплохое вступление и концовка хорошая, но в середине — явный провал…

— То есть, как я понимаю, — перебил Леха, — печатать вы этого не будете?

Вера Николаевна снисходительно улыбнулась, подавляя страдальческую гримасу:

— Вы член Союза писателей?

— Нет.

— Наша газета печатает только членов Союза.

— Зачем же вы взялись читать?

— Я полагала, что вы нуждаетесь в теоретическом разборе.

— Теоретическому разбору я шесть лет подвергался в институте. А потом, как вы собирались разбирать, если даже не