она впервые повернулась к нему. — Свежевымытый, напичканный шоколадом и коньяком. И лимон у вас есть?

— Лимона нет, — он беспомощно развел руками.

— Что ж, давайте выпьем…

Пила она медленно, без удовольствия.

— Куда едете? — спросил он.

— Никуда. — Не сразу ответила она. — Бегу от мужа… История скучная и, в общем, обыкновенная.

— С офицером?

— С дорожным чемоданом.

— А муж?

— Муж одержим одной идеей — заработать все деньги и отгрохать дом где-нибудь на теплом побережье. Бассейн, зеркальные карпы, голубая норка…

— Не такая уж плохая идея. А вы, разумеется, птица иного полета.

— Какая из меня птица…

— Ну-ну. Еще?

— Можно и еще.

Выпили.

Она сказала:

— Да не смотрите вы все время на часы. Я уже обратила внимание на ваш сногсшибательный «Ориент».

— Грешен — хвастлив. Где-то я вычитал, что у мужчины должны быть безупречными часы, галстук, обувь и зажигалка. У меня в наличии только часы. Приходится подчеркивать.

Часы и вправду были потрясающие: большие, с хрустальным стеклом, каким-то фантастическим светящимся циферблатом.

— А я где-то читала, что мужчина должен пройти войну, любовь и тюрьму. С этим у вас как?

— С этим сложнее.

Он достал сигареты:

— Курите?

— Увы.

— Почему увы?

— Потому что когда женщина пьет, курит да еще разыскивается собственным мужем — к ней уже трудно относиться как к женщине…

— Вы очень удручены этим обстоятельством?

— Я удручена тем, что все надо начинать сначала. А я… Я к этому не готова.

В тамбуре было холодно и грязно. Закурили. Тамара прислонилась к стене, затянулась, закрыла глаза. У нее была неброская, обманчивая на первый взгляд внешность, но она принадлежала к тому редкому числу женщин, в лица которых можно вглядываться всю жизнь.

— Куда же ты все-таки?

— Действительно никуда. Сойду где-нибудь, устроюсь…

— У тебя что ж, никого нет?

— У-у, — она покачала головой. — В ряду вещей, о которых мечтал мой муж, я оказалась самой доступной.

— Поедем со мной в Москву, — предложил Леха. — У меня комната с видом на набережную. Будем чай пить с малиной, на реку смотреть. Ну, еще театр, салют, зоопарк.

— Поедем, — безразлично согласилась она.

Неожиданно он наклонился и поцеловал ее в губы. Можно сказать, символически. Она не оттолкнула его, только спросила:

— Зачем?

— Хотел подтвердить твою доступность…

— Подтвердил?

— Пока неясно…

— Тогда разреши, это сделаю я.

Она обняла его, поцеловала долго и пронзительно, как целуют первый и последний раз.

— И что теперь? — задохнувшись, спросил он.

— Теперь мы вернемся в купе, а завтра разойдемся… Каждый на своей станции…

— Я вполне серьезно предлагаю тебе ехать со мной.

— Однажды я уже поехала…

— Но я не одержим навязчивой идеей…

— А чем ты одержим?

Утром он тронул ее за плечо:

— Тома, вставай, нам скоро выходить.

Она и не спала. Повернулась к нему:

— Ты серьезно?

— А ты?

— Я нужна тебе?

— Мне хочется в это верить.

Леха зашел в здание с вывеской «Производственное объединение „Уралзолото“».

— Здорово, Удмурт!

— В отпуск?

— Да, да…

Улыбались, жали руки, были действительно рады друг другу.

— Ну, как вы там на Крайнем Севере? Задыхаетесь от нехватки витаминов?

— Задыхаемся, но по-прежнему самоотреченно строим социализм с человеческим лицом…

— Это с твоим-то…

— А что, лицо как лицо, — серьезно ответил Леха. — Ему бы еще осмысленное выражение придать…

Бухгалтер — молодой парень, Лехин ровесник, сверяясь по ведомости, набирал на калькуляторе:

— Итого: сто сорок восемь, будем считать сто пятьдесят трудодней. По червонцу на день — тысяча пятьсот рублей.

— Две с половиной, — с нажимом сказал Леха.

— Паниковский, зачем вам деньги — у вас же нет вкуса.

— Это у тебя нет вкуса, если ты считаешь, что старатель может прожить на полторы штуки в месяц.

— Ладно, уговорил. Две.

— Ладно.

Хлопнули по рукам.

— Чего ты в отпуск-то? — отсчитывая деньги, спросил бухгалтер. — Вроде не сезон.

— Устал, — односложно ответил Леха.

— Устал… Сейчас самая работа — не бей лежачего.

— Устают по-разному, Эдик…

Бухгалтер внимательно посмотрел на него:

— Добавить тебе еще полштуки?

— Добавь.

Пробивались в вечернем небе габаритные огни самолета. Дремали пассажиры. По проходу, настойчиво предлагая воду и леденцы, шла длинноногая хозяйка салона.

Тома спала, положив Лехе голову на плечо, и в том, как невесомо прислонилась она к нему, во всей ее угловатой позе ощущались неуверенность и настороженность. Темно-фиолетовые облака лежали за окнами иллюминаторов.

Леха что-то записывал в блокнот, перечеркивал, записывал вновь. Мучительно тяжело давались слова.

«Душа обязана трудиться: и день и ночь, и день и ночь…»

Она и трудилась: с восьми утра до восьми вечера, промывая ненавистный золотой песок, стиралась, мылась, тайком пила водку, нарушая непреложный сухой закон, ложилась спать. И не могла растратить себя даже на письмо — потому как писать ей, в сущности, было некому.

И теперь ей было необходимо вернуть созерцание и покой с помощью таинственных неподвластных знаков, именуемых словами, и женщины, так неожиданно прибившейся к оскудевшему берегу.

Он вырвал исписанный листок, скомкал, бросил на пол. Повернулся к Томе и осторожно коснулся губами ее волос.

Она улыбнулась скованно.

Ресторан был закрыт на обед. В полумраке застилались чистые скатерти, расставлялись приборы и неизменные таблички «стол заказан».

Леха постучал. За дверью возникло недовольное лицо швейцара.

— Обед.

— Раю позови.

— Какую?

— Любую.

Лицо швейцара приобрело еще более кислый оттенок, но пошел — рискни, не позови официантку.

Показалась Рая. Немолодая, сдобная, еще жеманная.

— Здравствуй, Лешенька. Где пропадал?

— В командировке.

— Что это за командировки такие по полгода?

— Бывают и такие. Нам бы посидеть.

— Так обед.

— Ну, придумай что-нибудь.

Рая на секунду задумалась, поднимая себе цену в глазах Тамары.

— Пойдемте.

Сидели за дальним столиком. За тяжелыми пыльными гардинами шумела улица Горького. Гремела кухня. Приносила бесконечные заказы Рая.

— А почему мы не пришли вечером? — спросила Тома.

— О, вечером здесь такая свалка: пьяные актеры, мат, дым коромыслом. В общем, праздник жизни, к которому мы не имеем никакого отношения.

— А какое ты вообще имеешь отношение к Дому актера?

— Самое далекое. Когда-то закончил Литературный институт, заочно. Написал три пьесы.

— Идут?

— Идут. Вот здесь, — он постучал пальцем по лбу. — Но зато — как идут. Поставлены и разыграны мною до мельчайших мизансцен. Под занавес, конечно, шквал аплодисментов, особо слабонервные зрители рыдают, кричат «браво», вызывают автора.

— И ты выходишь…

— И я выхожу… Простой, доступный, в джинсах, свитере грубой вязки…

— А в твоей голове уже рождаются новые замыслы, ты весь охвачен ими, тебе претят эти аплодисменты, скорее бы домой, сесть за стол…

— Откуда ты знаешь? — удивился он.

— Я актриса. Правда, бывшая.

— Что значит: бывшая?

— Бывшая, Леша, это когда все в прошлом… Закончила