что уверен — моя энергия счастья не могла не воплотиться во что-то осязаемое: у нее дом с настоящей, выложенной изразцами печкой и в этом доме все хорошо. Хотя бы потому, что он далеко от войны. Я так настойчиво убеждаю себя в ее счастье, что впервые за эти дни прихожу к согласию с самим собой.

Засыпаю успокоенный. Ненадолго…

* * *

Я лежу под пологом брезентовой палатки и слушаю ночное пение птиц. Иногда они залетают и сюда: на высоту 148,2 и убивают моих товарищей.

Крыша палатки безбожно течет — ее исклевали ночные птицы. «Блям-блям» — граничащей с помешательством однотонностью капает в расставленные на полу банки вода.

— Может, заделаем? — предлагаю я.

— А, — вяло машет рукой Игорь, — сколько можно заделывать…

И поворачивается на другой бок.

С тяжелым уханьем филина шелестит над палаткой снаряд стодвадцатимиллиметровой пушки. В селе под нами дробностью обезумевших дятлов взрываются автоматы. И словно стремительно взлетающая стая воронья — отвечает крупнокалиберный пулемет.

Но все это там, далеко. И только резкий свист стрижа над головой напоминает о том, что из ближайшей «зеленки» в прицел ночного видения за тобой наблюдает снайпер, слишком торопливо нажавший на спусковой крючок…

Восемь лет назад одна из таких птиц задела своим крылом и меня. С тех пор меня сводят с ума боли в ампутированной ноге, и кажется, что кто-то вбивает в голову раскаленные гвозди…

Мне известно объяснение боли в отсутствующей ноге — это фантомная боль. Я примирился с обжигающей частотой вбиваемых гвоздей — это контузия. Мне непонятно, почему до сих пор обрывается, казалось бы, ко всему привыкшее сердце…

Я сижу в курилке, облокотившись на рукоятку палки, и думаю о птицах среднерусской полосы, девственных озерах, шуме корабельных сосен за окном егерской сторожки, шмате улежалого сала под стакан теплого мутного самогона на поскрипывающем крыльце…

— Собирайся, — говорит Игорь, — «броня» на подходе…

Сегодня нам предстоит провести колонну центроподвоза через укрытое непроходимым зеленым массивом Веденское ущелье.

Мы рассаживаемся на «броне», досылаем патроны в патронники, снимаем автоматы с предохранителей. Настороженно вглядывается в сопки смертоносное жало КП ВТ[4].

Наши птицы рвутся в полет. Навстречу им со стороны чужих, молчаливо-тревожных гор рвутся такие же птицы смерти… Возможно, сегодня они сойдутся исступленным криком альбатросов в прореженном автоматными очередями воздухе и тогда…

Мы стараемся не думать об этом. Кочуем дорогами войны — не поэты, не романтики — смертельно уставшие, пропыленные, земные: никто из нас не хочет слышать пения птиц…

ПОВЕСТИ

МУТНЫЙ МАТЕРИК

…старший лейтенант обмакнул валик в пасте, аккуратно раскатал на резиновой пластине и принял палец. Тщательно оттиснув палец, он перенес его на чистую карточку, где было выведено: Комаров Алексей Юрьевич и данные преступника.

Сделав отпечаток, «старлей» полюбовался своей работой и сказал:

— Вот так, Удмурт, теперь ты в нашей картотеке навечно. И что ты ни натвори, — «старлей» любовно оттискивал пальчики, — мы тебя всегда найдем. Из-под земли достанем.

— Я же не вор, начальник, — возразил Леха.

— Не вор — станешь вором, такая уж у вас, уголовного элемента, планида. Повезло тебе с отсрочкой приговора — не я судья…

— Не мне одному, — сказал Леха, — не ты судья…

«Старлей» смерил Леху тяжелым взглядом, но промолчал.

Погас свет. Лишь слабый отблеск уличного фонаря пробивался через зарешеченные окна.

— Опять подстанция! — возмутился «старлей». — Чем они там занимаются, сукины дети? Так что смотри, Комаров.

— Впередсмотрящий смотрит только вперед.

— Что? — не понял «старлей».

— Я свободен?

— Как птица.

Леха открыл дверь…

Олени бежали по склону, накрывая рогами белые северные горы и задевая первые проступающие звезды.

— Тормозни, — попросил Леха и, выдавив дверцу, еще на ходу спрыгнул в снег. «Урал»-бензовоз пронзительно заскрипел тормозами и остановился. Водила — немолодой, тощий — тоже вылез из машины.

— Жаль, оленей распугали, — расстроился он, — так и не посмотрел.

Леха пристроился на бампере, закурил, спросил:

— Ты первый сезон?

— Первый.

— Еще насмотришься.

Олени пропадали в горах, лишь слабый перезвон консервных банок доносился в окоченелой тишине. «Блям-блям» — отстукивала баночка о спиленный олений рог. И это такое привычное легкое звучание сейчас наполняло душу смутной необъяснимой тоской.

— А чего ночью не поехали? — поинтересовался водила.

— Волки здесь, — неопределенно ответил Леха.

— Волки?

— Олени телятся… — Очень хотелось помолчать. — Когда олениха телится — она отходит от стада и рожает в одиночестве. Следом идут волки, ну и… Короче, опасно ночью, неужели непонятно?

— Откуда ты все знаешь, Удмурт?

— Живу давно. Помолчи, а…

Водила обиженно засопел, влез на подножку.

— Поехали.

Леха сплюнул окурок, затоптал в снег, залез в кабину. Поехали.

По селектору на всю станцию неслось:

— Валь… Валя… Соловьева!

— Ну…

— Там у нас маневровый на каком пути?

— Откуда я знаю?

— А кто знает, твою-то мать! Сидишь там — веники вяжешь… Быстро посмотри и доложи.

— Спешу и падаю, — огрызнулся селектор, но уже тише.

Показался поезд.

В селекторе что-то зашипело, заклокотало и, когда остановился состав, сообщило голосом диспетчера Соловьевой:

— На первый путь прибывает… Извините, прибыл пассажирский поезд № 180 Воркута — Москва. Повторяем: на первый путь прибыл пассажирский поезд № 180 Воркута — Москва. Просьба: пассажирам побыстрее занять свои места. Поторапливайтесь, граждане…

Леха ступил на подножку, показал билет заспанной, прикрывающейся от ветра колючим воротником шинели проводнице, прошел в вагон.

Вагон был плацкартным, зябким и почти пустым. В одном из купе, кутаясь в платок, сидела молодая женщина и смотрела в окно отсутствующим взглядом. Здесь он и остановился.

— Позволите быть попутчиком?

— Вы уверены, что у вас именно это место? — спросила женщина.

— Абсолютно.

— Ради бога.

И отвернулась к окну.

Леха разделся, достал из сумки шоколадку:

— Вам.

— Мне? — Женщина удивленно вскинула бровь.

— А что вас в этом удивляет?

— Скорее, настораживает. Приставать будете?

— Непременно.

Он достал еще одну плитку, прошел к проводнице.

— Я только из тайги и сразу на поезд. Как бы помыться?

Проводница достала чистое полотенце, налила в чайник горячей воды из титана.

Мылся он долго. Тер сильное тело, смывал, фыркал и снова тер, и снова смывал.

Проводница смотрела на него и думала, что, если бы не вся ее собачья жизнь с грязными вагонами, водкой, пьяными мужиками в прокуренной клетушке служебного купе, и у нее мог быть такой же сын. Он также бы возвращался из тайги, и она долго омывала из чайника его худое знакомое тело.

Расчесывая влажные волосы, Леха вернулся в купе.

— Ну что, давайте знакомиться. Алексей.

— Тамара, — безучастно произнесла она.

— Коньяку выпьем, Тамара?

— Какой вы, однако, предусмотрительный, —