фотография бывшего мужа лежала лицом вниз. Символ. А в ящике стола, как я подозревал, лежали наручники, вибратор и смазка. Снежная королева в постели превращалась в вулкан.

— Доброе утро, класс, — произнесла она хорошо поставленным голосом, и гул в аудитории стих, как по волшебству. — Сегодня мы продолжаем наше погружение в тему «Одержимость в литературе». Но прежде чем мы перейдём к американским авторам, я хочу, чтобы мы расширили наш кругозор и обратились к Старому Свету. Кто мне скажет, какой европейский писатель XIX века создал, пожалуй, самый яркий и трагический образ одержимости в русской литературе?

В аудитории повисла тишина, какая бывает только в библиотеке или на похоронах. Мажоры впереди недоумённо переглядывались, словно их спросили о квантовой физике. Один даже начал лихорадочно гуглить на своём BlackBerry, но не успел. Хлоя подняла руку — изящно, как балерина. Она ассистировала преподавателю на этой курсе.

— Да, мисс Беннет?

— Возможно, вы имеете в виду Достоевского? «Игрок»? Или «Идиот»? Князь Мышкин и Настасья Филипповна?

— Близко, мисс Беннет, очень близко, — Виктория чуть нахмурилась, но в её глазах мелькнуло одобрение. — Но я говорю о другом произведении, менее известном широкой публике, но не менее глубоком. Мистер Уильямс? — её взгляд, острый как скальпель, нашёл меня на заднем ряду. В её глазах мелькнул вызов, смешанный с предвкушением. — Вы, как человек, знакомый с русской культурой (по крайней мере, так вы утверждаете), возможно, поможете нам?

Я усмехнулся про себя. «Ну, началось. Наш маленький интеллектуальный стриптиз. Сейчас она снимет с меня не только одежду, но и мозг. И ей это нравится. И мне, чёрт возьми, тоже».

Я медленно поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Даже «тусовщики» оторвались от телефонов.

— Вы, вероятно, говорите о повести Николая Васильевича Гоголя «Вий», профессор. Семинарист Хома Брут, который был одержим не просто женщиной, а самой нечистой силой в её обличье — панночкой-ведьмой. Его влечение и ужас перед ней, которая в итоге его и погубила, — вот это, я считаю, настоящая одержимость, замешанная на первобытном страхе и запретном желании. Как у меня перед вами, профессор. Только вы, надеюсь, не ведьма. Или ведьма? Я пока не разобрался. Но если вы ведьма, то я готов стать вашим Хомой. Только, пожалуйста, без смертельного исхода.

По аудитории прокатился смешок — сначала робкий, потом громче. Даже «мажоры» заулыбались. Виктория чуть заметно улыбнулась уголками губ, и её щёки слегка порозовели. Ей нравилась эта игра.

— Браво, мистер Уильямс. «Вий». Действительно, прекрасный пример. Страсть, граничащая с ужасом, влечение к смерти. И, как вы верно заметили, элемент запретного. А как насчёт французской литературы? Кто может назвать нам героя, одержимого идеей социального реванша и обладания женщиной как трофеем?

Я снова подал голос, не дожидаясь, пока кто-то ещё поднимет руку. Хлоя, кажется, тоже хотела ответить, но я её опередил.

— Жорж Дюруа из «Милого друга» Мопассана. Он одержим не столько женщинами, сколько тем, что они могут ему дать — статус, деньги, положение в обществе. Он использует их как ступеньки к своей цели, коллекционирует, как дорогие безделушки. Очень по-американски, не находите? Особенно в этом колледже, где половина студентов уже планирует, на ком жениться, чтобы продвинуться по карьерной лестнице.

По аудитории прокатился уже откровенный смех, смешанный с нервными смешками. Виктория поправила очки, пряча улыбку, но я видел, что она едва сдерживается.

— Довольно циничное, но меткое наблюдение, мистер Уильямс. Одержимость властью через обладание. Именно об этом мы и поговорим, когда перейдём к «Великому Гэтсби». А пока — продолжим.

Весь оставшийся час лекции прошёл в том же ключе. Она задавала вопросы, я давал ответы, каждый раз чуть глубже, чуть провокационнее, чем требовалось по программе. Мы обсуждали одержимость Фауста знанием (и я заметил, что при слове «знание» она посмотрела на меня особенно выразительно), одержимость капитана Ахава белым китом (тут я не удержался и сравнил кита с её бывшим мужем — она чуть не прыснула), и всё это время между нами висело невысказанное электричество, как перед грозой. Она говорила о страсти, а смотрела на меня. Я слушал о саморазрушении, а думал о том, как расстегну её строгое платье и увижу то самое чёрное кружево. Хлоя несколько раз оборачивалась, бросая на нас странные взгляды — смесь ревности, любопытства и ужаса. Она чувствовала, что между преподавателем и чёрным студентом происходит что-то, выходящее далеко за рамки академической дискуссии. И, кажется, её это одновременно пугало и завораживало.

В конце лекции Виктория, как бы невзначай, уронила ручку. Этот жест был настолько отрепетированным, что я чуть не рассмеялся. Она наклонилась, чтобы поднять её, и в вырезе платья я увидел край чёрного кружевного бюстгальтера. Её грудь на мгновение предстала передо мной во всей красе — два огромных, налитых полушария, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу, как два пленника из темницы. Я заметил, как блеснула капелька пота в ложбинке. Она выпрямилась и, встретившись со мной взглядом, чуть покраснела — на этот раз по-настоящему.

— Мистер Уильямс, — произнесла она громко, для всех, но её голос чуть дрогнул. — Ваше последнее эссе было… неоднозначным. Оно требует отдельного, более… тщательного разбора. Я жду вас у себя на кафедре после занятий, чтобы обсудить некоторые… спорные моменты. И, возможно, вашу интерпретацию «Вия».

— Всенепременно, профессор, — ответил я, и наши взгляды встретились. В её глазах плескался огонь, который не мог скрыть даже строгий тон. «Обсудим, Вики. Обсудим так, что у тебя голос сорвётся. И, возможно, не только голос. Я тебе покажу такого „Вия“, что Гоголь в гробу перевернётся от зависти».

Я собрал свои вещи и вышел из аудитории, чувствуя на себе взгляд Хлои, который сверлил мне спину. Кажется, мой «радар девственности» сегодня работал на полную мощность.

Следующей парой была анатомия у доктора Гарольда Рида. Я шёл туда с чувством, близким к умиротворению: после интеллектуальных баталий с Викторией хотелось просто послушать про кости и мышцы, не вступая в словесные дуэли. Аудитория находилась в полуподвальном этаже и больше походила на маленький лекционный зал медицинского факультета из дешёвого сериала про врачей. Стены были увешаны пожелтевшими плакатами: скелет с подписью «Знай свои кости!» (словно кто-то мог их не знать), мышечная система, похожая на разделанную тушу в супермаркете, и схема внутренних органов, от вида которой у меня в Уоттсе обычно начиналась изжога — слишком много напоминаний о том, как хрупко человеческое тело. Пахло формалином,